— Ужасно досадно, что мы не умеем читать эту летопись, — сказала мамуля. — Я почувствовала себя младенцем, неспособным разобрать текст в интересной книжке с картинками!
Мы наконец увидели обещанных нам 18-метровых колоссов Мемнона («На самом деле — Аменхотепа III», — поправила гида заучка Трошкина), и оказалось, что в потоке ветра они поют!
— В древнем мире звук, который издавал имевший трещину в голове северный колосс, даже считался эталонным для настройки музыкальных инструментов, — сообщила все та же Трошкина, опередив гида.
Знаменитый храм в Луксоре показался мне чем-то вроде семейного фотоальбома фараонов. Я оценила изобретательность (и основательность) правителей Древнего Египта.
Что делать, если ты фараон Рамсес II и правишь во времена, когда фотография еще не изобретена да и портреты маслом не в ходу? Как представить современникам и потомкам свой светлый образ для поклонения, любования и т. п.? И как актуализировать его время от времени, ведь править ты будешь шестьдесят семь лет, став фараоном в двадцать?
Кто-то спасовал бы перед такой задачкой, а Рамсес нашел простое и изящное решение: периодически вырубать из камня собственные статуи, да не в человеческий рост, а в полный размер фараонского эго.
В одном из посещенных храмов у нас с Денисом произошел короткий диалог, который я вынужденно припомнила позже.
— Вот куда ты все время лезешь, сказали же — это комната для жертвоприношений! — Устав гоняться за мной по каменным лабиринтам, милый попытался меня припугнуть. — И там, я видел, уже стоит наготове какой-то подозрительный мужик с закатанными рукавами!
— Так, может, это он будет жертвой! — беспечно отмахнулась я.
Мне в древних храмах больше всего понравились цветные росписи и настоящие живые кошки. Их там было много, и они очень эффектно смотрелись на фоне огромных каменных колонн и ступеней.
— Но наша — самая красивая, — постановила я, отсняв с десяток фотографий с черными, белыми и пятнистыми хвостатыми.
— Наша? — не поняла мамуля.
— Та полосатая рыжая, которая прибилась к нашему отелю в Хургаде, — объяснила ей Алка. — Инка ей уже и имя дала: Чума Египетская.
— Как прелестно! — Мамуля искренне восхитилась и сразу же озаботилась: — Но вы же знаете, что это одна из десяти казней, которым подвергся Египет времен фараонов? Возможно, кошку стоит переименовать, чтобы не накликать беду. Давайте назовем ее Баст — у египтян была такая доброжелательная богиня-кошка, она считалась защитницей фараона и бога солнца, а солнце — оно же пламенное, рыжее.
— Принимается, — согласилась я с поступившим предложением, и мы вышли из сумрачного храма.
Залитая солнцем аллея сфинксов не произвела на нас особого впечатления.
— Не помню, кто сказал, что сто голых женщин вызывают меньше эмоций, чем одна, но со сфинксами такая же история, — высказался по этому поводу папуля.
А мамуля резюмировала по завершении поездки:
— Дорогие мои, мы безнадежно испорчены Голливудом.
Это потому, что, вернувшись из Луксора, он же Фивы, мы все вместе сели с большой миской фиников пересматривать «Мумию» и шумно радовались, что теперь узнаем знакомые места в декорациях киношной Хамунаптры.
Наутро все, как обычно, собрались в апарте родителей. За едой набросали в общих чертах план дня… который пошел совсем не в том направлении, а именно — прямиком коту под хвост, сразу после завтрака, когда Алка снова потащила меня к себе. Она, видите ли, вспомнила о позавчерашнем намерении еще раз позвонить осиротевшему Алику.
— Даже если он снова не возьмет трубку, то хотя бы увидит входящий вызов и поймет, что твой вчерашний звонок не был случайным: ты действительно хотела принести соболезнования, — рассуждала она, открывая дверь на балкон.
Мы вышли и зажмурились, подставляя лица солнцу. В коридорах без окон даже днем царил сумрак, а балкон заливал густой и желтый, как карамельный сироп, теплый свет.
В первый момент я ощутила себя мошкой в янтаре — как будто даже звуки стихли и время остановилось, а во второй — оглохла на одно ухо от Алкиного визга.
Вообще-то во времена нашего общего детства признанной королевой двора по истошному визгу была я, а не Трошкина. Застенчивой Алке никогда не хватало смелости выдать максимально возможную громкость, и ее визг отличался от моего примерно так же, как музыкально-эксцентрический художественный свист от вольного акустического шоу Соловья-разбойника.
Но на этот раз подруга меня посрамила. Она завизжала так, что заглушила даже гортанную песнь муэдзина, транслируемую из недалекой мечети мощными усилителями.
— Что?
— Что такое?
— Что случилось? — В распахнутую дверь апарта, толкаясь, трехголовым Змеем Горынычем полезли Зяма, Денис и папуля.
Змей Горыныч тематически хорошо сочетался с Соловьем-разбойником, но и без объяснений было ясно, что тут у нас какая-то другая сказка, не из добрых волшебных. Мамуля, знаток шумных монстров, появилась вслед за мужчинами, даже не определив персонажа, и встревоженно спросила:
— Кто так орет?
И, как мужчины, не получила ответа.
Трошкина все визжала, указывая дрожащим пальцем вперед и вниз, а я уже и без подсказки поняла, куда смотреть — и смотрела… Глаз оторвать не могла от восковых волосатых щиколоток мужского тела, плавающего в бассейне лицом вниз.
Зяма, подскочив к Алке, первым делом зажал ей рот ладонью, вторым — посмотрел во двор, третьим — выругался.
— А это еще кто? — очень недовольно спросил Денис почему-то у меня.
— Что? Кто там? — Мамуля, которой выход на балкон перегородил папуля, подпрыгивала за спиной мужа, и новые серьги в ее ушах бренчали серебряными колокольчиками.
— По ком звонит колокол, — промямлила я.
— В полицию надо звонить, а не в колокол, — веско сказал Денис и потеснил папулю в проходе. — Я во двор, а вы на рецепцию бегите, пусть персонал вызывает патруль.
— Может, оно еще живое? — пробормотал Зяма.
— Да кто — оно?! Пустите меня, я должна посмотреть! — Мамуля заработала локтями и протолкалась в первый ряд. — О-о-о… Опять утопленник? Ну, это уже как-то неоригинально… А это кто вообще? Не очень смуглый, тоже наш соотечественник? Смотрю, опасно быть русским туристом в Египте.
— Не зря мне не хотелось снова в Африку, — досадливо сказал папуля и взял командование