Наутро мамуля, накануне благополучно закрывшая тревожную тему с алмазом, который признала несуществующим, нашла себе новый повод для волнения.
Выйдя после завтрака на балкон с чашечкой кофе, она увидела, что ее любимая лавка на другой стороне улицы по-прежнему не работает, и встревожилась:
— В чем дело? Я думала, вчера она закрылась из-за бури, но та давно уже прошла, а дверь по-прежнему украшает табличка «Closed»!
— Да мало ли в Хургаде таких лавок, — сказал папуля с интонацией актера Калягина в роли Донны Розы. Тот говорил: «Да мало ли в Бразилии этих Педров» [9].
Понятно было, что ее волнения супруг не разделяет, никакой проблемы не видит. Но перед мамулей она внезапно встала в полный рост:
— А как же мое эксклюзивное покрывало из сердца Сахары?! Расшитое золотом и чем-то там еще?!
Папуля открыл рот, явно собираясь и эксклюзивные сахарские покрывала провести по разряду бросовых бразильских Педров, но я не дала ему совершить эту фатальную ошибку. Мамуля разобиделась бы, разнылась и опять заявила, что нам абсолютно безразличны все ее страдания.
Поэтому я опередила родителя, предложив:
— Пойдем, мам, спросим, что случилось. Роллеты не опущены, значит, лавка не совсем закрыта, только покупателей не принимает. Может, снова заработает после приема товара или переучета.
Мамулю это обнадежило, она передумала показательно страдать прямо сейчас — отложила шоу до выяснения обстоятельств. У наших мужчин перспектива начать день с внезапного шопинга никакого восторга не вызвала, и в лавку напротив мы пошли исключительно женским составом, втроем.
Египетским властям определенно стоило подумать, как сделать местную торговлю более цивилизованной. На входе в лавку не имелось ни привычной нам вывески с указанием расписания работы, ни даже откровенно лживой записки «Ушла на пять минут», а дверь оказалась заперта. При этом стальные решетчатые роллеты были подняты, а внутри угадывались какие-то признаки жизни. Прижимая носы к витринному стеклу, мы вроде бы высмотрели непонятное шевеление в дальнем конце помещения, где горела слабенькая электрическая лампочка.
— Похоже, там кто-то есть! — решила мамуля и принялась стучать в дверь, вызывая кого-то оттуда — сюда.
Стучать пришлось долго. Я уже начала бояться, что скорее явится полиция, которой позвонит кто-нибудь из местных, приняв нас за погромщиков, но повезло: поехали вверх ролл-ставни на витрине соседней лавки, и из ее двери высунулся желтокожий мужчина. Не азиат, — наверное, хроник с болезнью печени: белки глаз у него тоже были желтые.
Говорил он по-арабски, так что слов мы не поняли, но интонация и жесты не оставляли сомнений: мужчина настойчиво просил нас удалиться. Махал руками, будто мух прогонял.
Мамуля тоже пустила в ход жестикуляцию и выразительно показала процесс производства и использования своего покрывала. Она и ткала его, и расшивала узорами, и набрасывала себе на плечи, а потом красовалась, прохаживаясь гоголем.
Вокруг нас стали собираться зеваки.
Застенчивая Трошкина не выдержала, включилась в переговоры и попыталась объясниться с желтушным дяденькой по-английски, но тоже не преуспела. На наше счастье, за спиной непробиваемого тупицы на пороге лавки возникла крупная, на голову выше своего мужчины женщина в длинном платье и пестром платке. Некрасов, глядя на нее, непременно вдохновился бы написать про женщин в хургадских селеньях. Как-то сразу чувствовалось, что верблюда на скаку остановить ей — раз плюнуть.
С полминуты понаблюдав за происходящим, она легко отодвинула в сторону желтушного дядю и приятным басовитым голосом спросила:
— Фасья-ханум? Фасья-ханум?
Мы с Трошкиной отступили на полшага, оставляя на сцене мамулю.
— Это я, что ли? — Она оглянулась на нас, и мы покивали.
— Фасья-ханум — это, типа, госпожа Бася, — перевела Алка.
А я подумала: не везет мамуле в Египте. И Бырбыр ее тут называли, и Фарья, теперь вот Фасья…
— Фасья-ханум! — Женщина левой рукой указала на мамулю желтушному дяде, а правой отвесила ему легкую затрещину. Оглянулась, позвала: — Селим!
Прибежал чумазый пацаненок в растянутых трениках и драном свитере некогда красного, а теперь буро-розового цвета. Выслушал распоряжение женщины, сделал нам знак грязной ладошкой и заспешил прочь, звучно шлепая резиновыми вьетнамками по пяткам. Женщина указала: давайте, мол, за ним.
— Идем, — я подхватила мамулю под локоть, — кажется, по поводу тебя были оставлены особые инструкции.
— Куда мы?
— Полагаю, туда, где нам выдадут твой заказ.
Пацаненок-бомжонок бежал вприпрыжку, вьетнамки звонко шлепали, поднимая пыль на тротуаре, с которого никто не потрудился убрать нанесенный вчерашней бурей песок.
— А бежать… обязательно? — выдохнула на ходу мамуля.
Ее фасонистые босоножки на каблучках не подходили для забега по сильно пересеченной местности.
Спросить об этом нашего юного провожатого возможности не было, он рысил уже метрах в пятидесяти от нас, и я всерьез боялась, что мы за ним не угонимся. Сосредоточившись на том, чтобы не упустить из виду быстро уменьшающееся пятно приметного свитера, я не особо следила за дорогой, но забег наш был недолгим — минут на пять. Пацан наконец остановился у глинобитного забора, а потом уселся прямо в пыль под ним, правильно оценив нашу скорость и решив, что вполне успеет отдохнуть, пока мы подойдем. Привалился спиной к стене, достал из кармана огурец и принялся хрустеть им, закрыв глаза то ли от удовольствия, то ли от усталости.
Поняв, что финиш близок, мы сбавили темп и остаток пути преодолели в нормальном темпе и в подобающей приличным ханум манере, без унизительной спешки.
Тем временем из калитки, к которой вел нас пацан, вышли трое, и двоих я узнала: Альберт Альбертович и Алик Тоцкие. Третьим был вертлявый египтянин в светлых брюках и белой рубашке. Он крутился вокруг Тоцких, чуть ли не за руки их хватал, но дед и внук шли прочь, не останавливаясь, лишь изредка отмахиваясь от приставалы. Выглядели они недовольными.
— Наверное, не получили свой заказ, — предположила мамуля, не упустившая эту сцену.
Она одернула на себе платье, готовясь приветствовать Альберта Альбертовича, но дед и внук пошли в другую сторону и нас даже не увидели.
По забору прошла рыжая кошка, на углу канула вниз — во двор. Я насторожилась. Понимаю, все кошки гуляют сами по себе, но эта рыжая — натуральный красный флажок, сигнал насторожиться и приготовиться: сейчас что-то будет…
Калитка-решетка оказалась не заперта, пацан распахнул ее перед нами и жестом показал: заходите во двор.
— Нам точно сюда? — Алка замялась.
Ни на калитке, ни на заборе не имелось никаких опознавательных знаков. Что это — еще одна лавка, склад, дом? Вламываться в чужое жилище не хотелось: вряд ли есть страна, где такое не запрещено законом. А что пацан нас зазывает столь уверенно, так