Но мамуля напомнила:
— Отсюда вышли Тоцкие, — и первой шагнула во двор.
Крошечный, размером с лоджию в родительской квартире в Краснодаре, он казался еще меньше из-за того, что был перегорожен веревками. На одной парусило полотнище, похожее на длинную узкую простыню, деревянная прищепка удерживала его только за один угол, а дальний край синего лоскута комом лежал на земле. Он был густо припорошен красным песком, значит, повесили его еще до вчерашней бури. Странно, что не сняли вовремя.
Мамуля нахмурилась, и я легко угадала, о чем она подумала: плохо тут налажено хозяйство, к вещам относятся без должной заботы. Как-то обошлись с ее расшитым золотом покрывалом?
Того нигде не было видно, что и понятно: наверняка недешевое эксклюзивное изделие хранилось не под открытым небом.
— Хозя-аева! — позвала мамуля в кубанской деревенской традиции, которая казалась уместной и в Египте.
Из низкого одноэтажного дома, который вполне можно было назвать хаткой, никто не вышел. Мы подошли — это не составило труда, от калитки в заборе до домика было метра два с половиной, — и я постучала в дверь. Та оказалась не заперта и под нажимом моей руки со скрипом поехала внутрь. Алка, успевшая встать со мной рядом, отшатнулась:
— Не заходи туда!
— Почему? — Я заглянула в щель приоткрывшейся двери.
— Не хочется найти Му-Му 3.0!
— Тут же негде тонуть, — заметила мамуля.
— Разве что в хаосе, — пробормотала я.
В домике царил беспорядок, вызывающий неприятные воспоминания о разгромленном апарте покойного олигарха.
— Что, там тоже все перевернуто?! — Трошкина не выдержала, сунулась в домик. — Ого! Тут будто бомба взорвалась!
— Скорее, тоже что-то искали, — поправила я.
— Что? — спросила мамуля.
— Кто? — задала другой вопрос Алка. И сама же на него ответила: — А ведь только что отсюда вышли Тоцкие!
— Бросьте, Альберт Альбертович воспитанный человек с хорошими манерами, — неуверенно возразила мамуля. — Он бы не оставил после себя такой бардак, с чего бы?
— С того, что он вышел недовольным, — напомнила я. — Чем же, как ты думаешь? Может, тем, что не нашел искомое?
— Что-то очень важное, — добавила Алка, оценив разгром в домике. — Или очень ценное.
Мы переглянулись.
— Раз они ничего не нашли, возможно, это важное и ценное до сих пор здесь. — Мамуля отошла в угол дворика и из него внимательно обозрела максимально полную панораму. — Что скажете, девочки?
— О чем? — Трошкиной хотелось получить хорошо сформулированную задачу.
— О чем угодно. Что вам бросается в глаза, сразу приходит в голову? Быстро, — нетерпеливо поторопила нас мамуля, — высказывайте любые мысли и соображения, устроим мозговой штурм.
— Я даже не знаю, — замялась Алка.
— Синька, — сказала я. — И кошка.
— Что значит — синька и кошка? — Мамуля повернулась ко мне.
— Ты спрашивала, что мне бросилось в глаза. Во-первых, приметный цвет тряпья на веревке. — Я подбородком указала на синее полотнище, частично лежащее на земле. — Такими были этнические одежды твоего приятеля, лавочника Али.
— Хорошо, — кивнула мамуля. — Значит, мы пришли по адресу, можно надеяться, мое покрывало где-то здесь. А что насчет кошки?
— Я видела ее на заборе, и еще она нарисована на стене. — Я подняла руку и указала на каляку-маляку. — Чем-то оранжевым, охрой или просто куском кирпича. А у меня на рыжую кошку уже рефлекс выработался: осторожно, сейчас начнется! Где она — там непременно какие-то экстремальные приключения.
— Хм, любопытно.
Мамуля заложила руки за спину и, поднырнув под две веревки, приблизилась к стене с рисунком.
— Какая интересная манера, а? В Древнем Египте кошку считали символом богини и изображали со всем почтением, красивой и изящной, никак не шаровидной и неуклюжей. А тут у нас классический детский рисунок «палка-палка-огуречик», только в результате вышел не человечек, а котик.
— Или матрос, — не согласилась Трошкина, рассматривая рисунок, как картину в музее. — Полоски на кошачьем животе отчетливые, как на тельняшке.
— Или кот Матроскин! — Мамуля отошла на шаг и заложила руки за спину, рассматривая каляку-маляку, как художественное полотно в музее. — Рыжий, рыжий, полосатый, убил дедушку лопатой… О! — Она обрадовалась, увидев под стеной лопату, и указала на нее. — Ты права, Дюша, это воспринимается как знак.
Я тоже поднырнула под веревки, зачем-то потрогала нарисованного котика и стала внимательно осматриваться.
Вдоль стены, потрескавшейся и обшарпанной, тянулись выкрашенные в синий цвет плошки-вазоны, сделанные не то из цемента, не то из гипса: обломанные края демонстрировали серо-белую основу. Плошек было три, в каждой сидел небольшой и с виду не очень здоровый кактус, какие у нас называют «Тещин стул»: темно-зеленый шар размером с детский резиновый мяч, усеянный пугающими желтыми колючками. Аккурат над вазонами тянулась веревка с вялящимися на ней рыбинами.
Я подумала: какое подлое коварство! Попытайся какой-нибудь полосатик добыть с веревки рыбешку, он ведь мог грохнуться прямо на кактус!
Рисунок точно оставил не любитель кошек.
У мамули же возникло другое соображение:
— Кто-то будет готовить фесих.
— Фесих? — повторила Трошкина.
Я вспомнила, что слышала это слово от папули. Он сетовал: нам не удастся попробовать знаменитый фесих, потому что его будут готовить только в апреле.
— Это блюдо, тесно связанное с древнеегипетским весенним праздником Шам Эль-Нессимом, — объяснила Алке мамуля. — Он отмечается на следующий день после Пасхи. Фесих — это соленая ферментированная рыба, обычно — серая кефаль, которую едят вместе с зеленым луком и салатом. Процесс приготовления включает сушку рыбы на солнце, а затем ее засолку, которая осуществляется специальным человеком, называемым фасахани…
— Мам, — позвала я. — Посмотри.
На веревке висели пять одинаковых серебристых рыбин. Четыре были крепко притянуты за голову, пятая, в середине гирлянды — свободно подвешена за хвост, отчего крутилась вокруг своей оси, то и дело стреляя мне в глаза солнечными зайчиками.
— Ну да, кефаль, — подтвердила Трошкина.
Не зря она изучала плакат с изображениями рыб на борту полубатискафа.
— Или треска?
— Да какая разница?
Я остановила вращение серебристого веретена и потерла пальцем более темные линии на рыбьем боку.
Карандаш!
— Эй, да тут надпись! Два слова!
— Какие? — Трошкина пригнулась, проскочила под веревкой с синей тряпкой и затормозила носом в рыбину.
— Именно такие: «Два слова». По-русски! — Я повернула рыбину к мамуле.
— «Я напишу пару слов на сушеной треске, — бумаги у меня нет — а вы снесете ее финке, которая живет в тех местах и лучше моего сумеет научить вас, что надо делать», — наизусть процитировала Алка. — Я как раз недавно читала Кимке, это же…
— «Снежная Королева»! — в один голос сказали мы трое.
На пару секунд стало тихо.
Потом мамуля с чувством воскликнула:
— Я не писатель, если это не подсказка! Алмаз