— Это… — сын медленно поднял руку, словно пытаясь поймать какую-то невидимую нить, — что-то такое, что пронзает сердце, что заставляет дышать тяжелее, — он сделал паузу, — словно внутренний огонь, что разгорается всё ярче. Я горю ею… Я просто сгораю от этого чувства…
Его глаза засияли, словно показывая ту самую искорку внутреннего огня, и вдруг он добавил чуть слаще:
— Я не могу его подавить, я не хочу его подавить.
Я смотрел на сына, и в глубине души чувствовал, что это чувство — чуждо мне. Я никогда не любил женщину так, как любят друг друга моя драгоценная мама и папа. Я всегда смотрел на них, пытаясь понять, как глубоко проросла в сердце их любовь? Почему же она обошла меня стороной? И не мог дать ответа. Единственный, которому я дарил всю свою любовь сейчас сидел передо мной и страдал. И я понимал, что у меня нет никого дороже, чем мой сын. Но это была другая любовь.
Мой взгляд снова остановился на портрете моей покойной жены. Он висел над камином в моем кабинете.
Я испытывал безграничное чувство признательности, уважение и благодарность за сына. Но той любви, о которой сейчас говорит мне Вальтерн я не испытывал никогда. Никогда пламя страсти и ревности не сжигало меня изнутри. Ничто в этом мире не заставляло меня делать глупости во имя любви.
— … словно до этого момента ты был мертв, а тут вдруг почувствовал себя живым! После того, как я встретил Шарли, я могу жить, как раньше. Все изменилось. Это страсть… Желание защитить… Желание обладать ею, желание царить в ее сердце безраздельно. Тебе никогда не хотелось обнять кого-то душой? Вот! Это оно. И я теперь понимаю разницу между простым увлечением и любовью… — прошептал Вальтерн, сжимая кулаки. — Я не знаю, как буду жить без моей Шарли… И ты… Ты пытаешься заставить меня жениться на Эмме. Ты словно… словно отрезаешь мне крылья. Прошу тебя. Не делай так. Я одумался. Я раскаиваюсь. Да, я поступил подло и низко! Из-за меня она оказалась в борделе. Я чувствую свою вину, но не больше! Жалость, вина, но не любовь… Понимаешь? Я готов содержать ее до конца ее дней, но жениться на ней не могу!
Он сжимал кулаки, словно борясь с собой, и его голос становился все мягче, наполненный искренней болью.
Я молчал слушал его слова, видя, что сын говорил искренне. В его глазах было столько страдания, что я чувствовал себя чудовищем. Чаша внутренних весов качнулась в сторону любви еще сильнее.
Лишить сына счастья и преподать ему урок на всю жизнь? Или оставить его без урока, но подарить ему счастье?
— Я люблю тебя, папа, — прошептал Вальтерн, беря меня за руку. — Ты для меня всегда был и остаешься примером. Вот только не лишай меня счастья. Не надо…
Я посмотрел на него и почувствовал, как внутри меня, словно тает глыба льда, окутавшая мое сердце. Я понимал — моя ответственность не только в том, чтобы сохранить честь семьи, но и в том, чтобы не разрушить сердце сына окончательно.
Вальтерн. Мой сын. В его словах звучала тревога и отчаяние, и я почувствовал, как внутри меня всё сжалось от этого сочетания. Он — словно раненый зверь, который ищет спасения, но знает, что его рана — это его собственное сердце.
— А Эмма? — спросил я, пытаясь скрыть свою тревогу под маской равнодушия. — Кто отмоет её репутацию?
Сын посмотрел на меня. Он чуть заметно сжался, его губы дрогнули. Мне стало жаль его, этого мальчика, что вырос в мире, полном жестоких правил и жестоких решений.
И я чувствовал, что сейчас соглашусь с ним. Но вот следующая фраза меня убила.
Глава 17
Дракон
— Я готов выплатить все ее долги, — заметил сын, но тут же я почувствовал, как внутри меня что-то неприятно дернулось.
Я посмотрел на бумаги, которые дал мне дворецкий. Все, что можно было узнать об этой семье, он собрал в один отчет.
— Так ты знал, что у нее долги? — произнес я. И чаша внутренних весов качнулась в сторону чести. — Ты знал, что ее семья находится в бедственном положении, и что для них единственным выходом стало бы замужество Эммы?
Вальтерн замер. Он почувствовал, как изменился мой тон.
— Ну в статье написало было, — ответил сын, а я посмотрел на него пристальным взглядом, не терпящим вранья.
— Знал, — процедил я. — И зачем тогда полез к ней под юбку? Чтобы окончательно перечеркнуть ее шансы на замужество? Так что ли? Отвечай!
— Я… Я тогда об этом как-то не подумал, — выдохнул Вальтерн. — К тому же, у многих аристократов долги. У семьи Шарли тоже есть долги! В этом нет ничего такого!
Нет, значит… Я мрачно согласился с собственными мыслями.
— Ее мать умерла от горя, — произнес я тихо, глядя сыну прямо в глаза. — отец в какой-то каталажке. Они потеряли всё. Всё, что у них было. А ведь если бы ты не появился на горизонте её жизни, не подарил бы ей надежду, не стал бы за ней ухаживать ради забавы, не пообещал бы жениться, она бы вышла замуж за кого-то другого. И быть может, с тем, другим, она была бы счастлива. Она смогла бы погасить долг семьи. Но что теперь? Тебе всё равно мало? Мало того, что ее мать умерла от горя? А их поместье ушло с молотка? Тебе мало того, что ее продали в рабство? А о судьбе ее отца ничего неизвестно. Никто не знает, откуда пришло письмо. И не факт, что он еще жив — возможно, он уже мертв, и её судьба теперь в руках нашей семьи.
Сын молча опустил голову, глаза его наполнились испугом. Я заметил, как в его взгляде мелькнула тень страдания, и мне стало тяжело на сердце.
В глубине души я любил его и хотел утешить, но слова застряли у меня в горле. Там, внутри меня, кипели смесь гнева, разочарования и невыразимой боли.
— Я не знал, — произнес Вальтерн, глядя на меня испуганным взглядом.
«Тише, Дар, тише! Он еще совсем ребенок по драконьим меркам. Юноша. Ему только семьдесят лет!», — пытался я успокоить себя. — «Он только-только начал взрослеть!».
— И ты думаешь, — продолжал я, глядя на бумаги, которые принес мне дворецкий. — Твои деньги и поместье отмоют репутацию девушки? Или воскресят ее матушку? Наоборот. Это сделает только хуже! Всем станет ясно, что