Но так ли это? Есть все основания игнорировать отождествление, поскольку оно выглядит не только номинально расистским, но и инфантильным. Цинический разум стремится отыскать агрессивные мотивы, скрывающиеся за неравнодушием, или мотивы, которые недостаточно агрессивны. Мы могли бы справедливо заметить, что это хороший пример отождествления человека с тем, что насмешливо называют «харизматической мегафауной» и что составляет крошечную часть форм жизни. Но разговоры такого рода часто ведутся в ключе индивидуальной вины и стыда относительно того, как мы выглядим перед другими людьми.
Пренебрежительно отнестись к инциденту с Сесилом слишком просто: в ярости толпы было намешано гораздо больше, чем просто права животных или садистская симпатия. Права имеют отношение к собственности, а собственность означает, что «вы можете распоряжаться ею так, как вам заблагорассудится», и это именно то, что сделал стоматолог, когда лев попал под определение (конечно, с санкции человека) того, с чем он мог сделать все, что захотел. Жалость снисходительна именно так, как выразил это Уильям Блейк: «Была бы жалость на земле едва ли / Не доводи мы ближних до сумы» [39]. Симпатия – это всегда властные отношения. И это, конечно, имело место. Но то же самое и с эмпатией, которая связана с отождествлением.
Следует задаться вопросом, был ли этот «наивный» дотеоретический порыв во всех его симптоматических, зрелищно-политических недостатках скрытым неприятием идеи, как выразились ситуационисты, «праздника в чужом страдании», независимо от того, был ли этот кто-то человеком или львом. Именно в своей наивысшей «глупости» реакция не сводилась к игнорированию (африканских) людей; она игнорировала связь между охотой и туризмом и то, как спектакль порождает эту связь, поддерживает гнетущий статус-кво.
Эмпатия не настолько дорогая, как мы думаем. Поскольку я не джинн из бутылки, перед которым стоит задача выбраться из этой бутылки, чтобы воздействовать на вещи, которые не являются мной, поскольку мышление в любом случае не исчерпывает сущее и поскольку мысль не служит привилегированным режимом доступа, мы ищем эмпатию не в том месте. В антропоцентрическом месте. Может быть, отождествление со львом действительно проще, чем мы думали. Витгенштейновские трюизмы о речи льва (если бы лев заговорил, мы едва ли поняли бы его) – используя оксюморон, лают не на то дерево [40]. Понимать или даже «быть-в-той-же-шкуре» всегда было мимо сути [41]. Суть же в том, что не требуется вообще никаких усилий; что всякий раз, когда прилагаются усилия, солидарность исчезает. Адам Смит полагал, что эстетическая настроенность (чтение романов) служит тренировочной площадкой для способности отождествлять себя с другими людьми и что эмпатия лежит в основе этики [42]. Отождествление с вымышленным персонажем вызывает призрак, отвергаемый романистическим реализмом, призрак телепатии, в котором чьи-то мысли и чувства, с которыми я настраиваюсь, становятся неактуальными, в котором границы между мной и другим гораздо менее жесткие, чем предполагала западная мысль [43]. Но как мы вообще могли бы пытаться тренироваться в телепатии (страсти на расстоянии), если мы уже не были энергетическим полем связности, симбиотическим реальным и его гулом солидарности? Коммунистические аффекты слабее эмпатии, дешевле и не настолько труднодоступны, слишком просты. Смысл в том, чтобы спуститься «вниз» сквозь эмпатическую часть капиталистической надстройки, чтобы найти что-то еще более базовое, чем эмпатия.
В диалектическом извиве люди в нынешнее время настолько унижены, что их родство с нелюдьми́ начинает просвечивать сквозь экран Природы – конструкта, который приблизительно с десятого тысячелетия до н. э. стал податливой субстанцией человеческих проекций – или ее современной обновленной версией, экраноподобной поверхностью, на которую люди проецируют свои желания. По крайней мере, некоторые люди теперь готовы отказаться от концепций Природы, чтобы достичь солидарности с существами, которые в реальности составляют биосферу.
В 2015 году очень большое количество людей поняло, что у них больше общего со львом, чем со стоматологом.
То, что солидарность между львом и человеком была достигнута через унижение, могло склонить нас не принимать ее, хотя именно так достигается солидарность между человеком и человеком. Причина – антропоцентризм. Маркс рассматривает, как рабочие отождествляются с нелюдьми́, и описывает это как деградацию: «С того времени, как человек, вместо того чтобы действовать орудием на предмет труда, начинает действовать просто как двигательная сила на рабочую машину, тот факт, что носителями двигательной силы являются человеческие мускулы, становится уже случайным, и человек может быть заменен ветром, водой, паром и так далее» [44].
Одним из видимых препятствий включения нелюде́й в марксизм является то, как Маркс описывает человеческое производство в пассажах, подобных этому. Столкнуться с нечеловеческим внутри капитализма – значит лишить человека уникальности. Человек превратился в мышцы, а мышцы превратились в заменяемые компоненты, простое протяженное движение. Вспомните, как микроменеджмент викторианского капитализма занимался вычислением точного минимального пространства, необходимого для жизни и дыхания, из которого Маркс делает обобщение:
[Капитал] узурпирует время, необходимое для роста, развития и здорового сохранения тела. Он похищает время, которое необходимо рабочему для того, чтобы пользоваться свежим воздухом и солнечным светом. Он урезывает время на еду и по возможности включает его в самый процесс производства, так что пища дается рабочему как простому средству производства, подобно тому как паровому котлу дается уголь и машинам – сало или масло. Здоровый сон, необходимый для восстановления, обновления и освежения жизненной силы, капитал сводит к стольким часам оцепенения, сколько, безусловно, необходимо для того, чтобы оживить абсолютно истощенный организм… Интересует его единственно тот максимум рабочей силы, который можно привести в движение в течение рабочего дня. Он достигает этой цели сокращением жизни рабочей силы, подобно тому как жадный сельский хозяин достигает повышения доходности земли посредством расхищения плодородия почвы.
[Капиталистическое производство] ведет не только к захирению человеческой рабочей силы… [но и] к преждевременному истощению и уничтожению самой рабочей силы [45].
Последнее мрачное предложение усиливает ощущение того, что то, что мы здесь наблюдаем, это жестокая, очень реальная версия научного редукционизма. Посмотрите, как одним метким предложением Маркс описывает стадию раннекапиталистического первоначального накопления, в котором нечеловеческое также низводится: «Сначала рабочие прогоняются с земли, а потом приходят