Кино, безусловно, представляет собой современную версию пещеры Платона. Неявная теплая, темная, тактильная близость такой пещеры упускается из виду, если все, что мы хотим сделать, это сохранить качество игры теней на стенах. И мы, кажется, очень уверены в этой игре теней. Она определенно утратила целое измерение своего игрового качества, превратившись в развлечение на борту самолета, экран высокой четкости и без мерцания, на котором мы видим то, что знаем, и знаем то, что видим. У нас нет даже особых чувств к кукловодам или куклам, которые крутятся позади нас, пока мы смотрим, или к огню, вокруг которого они двигаются, или к дереву, которого требует пламя. Речь уже не идет о том, чтобы находиться в ловушке иллюзии. Мы попали в ловушку гнетущей и скучной реальности, которая не оставляет места для иллюзии и игры. Единственная цель – поддерживать существование. Звучит жестоко и банально.
Обращаться к теням и мерцающему пламени означает, что для того, чтобы заботиться о себе и других формах жизни, помимо простого поддержания пресного существования, нам необходимо объять навязчивое, жуткое, призрачное измерение. Экологическая реальность наполнена призрачной, трепещущей энергией, которую невозможно, не прибегая к насилию, ограничить «духом», «душой», «идеей» или «понятием». Она относится к явлениям, которые мы называем «паранормальными», которые легче всего представить как действие на расстоянии, немеханическую каузальность: телепатия, телекинез, неживые, движущиеся сами по себе вещи – жизнь как подмножество бескрайнего вибрирования, само движение как предмет глубинного колебания. Чтобы мыслить о человеке, не обращаясь к реакционному эссенциализму, объять в солидарности другие формы жизни и других людей, необходимо учесть возможность столов, которые могут танцевать. Такие мысли запрещены в западной метафизике и культуре; и, по сути, разве это не значит, что мы должны верить во что-то принципиально неправильное? Например, должны ли мы признать, что реальность агентности капиталистических товаров – отчужденные производительные силы человека в форме танцующих товаров в мире меновой стоимости – останется здесь? Подчиниться системе, которая даже не требует веры, а только молчаливого согласия? Что это за левая экология?
Да, я действительно берусь утверждать, что товарный фетишизм говорит что-то правдивое, хотя и в искаженном виде, о природе вещей, о симбиотическом реальном. Более того, я действительно берусь утверждать, что консюмеризм говорит что-то правдивое о симбиотическом реальном.
Теряя самообладание
Почему мы вдруг стали интересоваться людьми как видом и что мы можем изменить в том, как мы представляем себе себя? Основная причина экологическая: именно то, как мы относимся к другим видам, позволяет нам думать о себе как о виде. Такое представление восполняет недостающую часть пазла левой мысли с 1960-х годов – как увязать экологию с социальной революцией.
Новые левые непреднамеренно делают то, чего, по их утверждению, они не делают. Они универсализируют человека, метафизически отличая человеческие существа от всех нечеловеческих имплицитным докантианским онтологическим жестом, который неумышленно всерьез ослабляет его политическую грань. Марксизм по своей сути предполагает (человеческий) экономический и культурный метаболизм. Потребительская стоимость означает то, как вещь является – человеку. Во всяком случае, другие формы жизни должны рассматриваться как участники метаболических экономических отношений, если не культурных. Есть экономический метаболизм осьминогов и экономический метаболизм горных козлов. Раньше все эти метаболизмы носили название «экономия природы», которое Геккель сократил до термина «экология». Экология именует масштаб, превосходящий только человеческие метаболизмы.
Человеческие экономические отношения рассматриваются в качестве «Решателя», который делает вещи реальными, конструирует значимую реальность. Все остальное становится пустым экраном для проекции этих отношений. По иронии судьбы капитализм у Маркса действует так, что такие отношения порождают отношения между товарами, которые затем определяют отношения между людьми. Деревья могут не обладать агентностью, но у банок супа и хедж-фондов ее полно, еще одна причина для неприятия против объектно-ориентированного подхода. Это тонкий вопрос: мы однозначно говорим об отношениях между людьми, а не об отношениях между китами, определяя систему, которая тогда, когда она капиталистическая, заново определяет (отчужденные) отношения между людьми. («Тогда» в этом предложении выступает логическим «тогда», а не хронологическим «тогда».) Но эти отношения, будь то капиталистические или нет, уже не человеческие: они представляют собой совокупность отношений, касающихся наслаждения жизнью, творчеством, «производством». Просто эти отношения между людьми. Стоит дополнить эту мысль еще одним предложением: это значит, что люди не исчерпываются этими отношениями. Некоторые формы марксизма могут убеждать вас в том, что мы навсегда застряли в капитализме, забывая, что, если имел место переход от феодализма к капитализму, значит, люди не исчерпываются капиталистическими отношениями. Просто природа этих отношений делает людей «реальными»; они «реализуют» их как капиталистических или как феодальных людей.
Опять же, по иронии судьбы это значит, что якобы антиэссенциалистские, антигуманистические левые, испытавшие влияние постструктурализма, выступают последней линией обороны человека как категории, окончательно отделенной от не-человека. Вполне возможно и действительно необходимо размышлять о нечеловеческих существах в левом ключе. Нельзя уже больше просто отмахиваться от таких попыток как «хипповых» и объявлять такие практики «феноменологическими» (многосложная версия «хипповых»).
Проблема в том, кто будет решать, кто или что такое Решатель? Для философа, который вел себя благоразумно в отношении такого рода пространства истины, цитируя слова Ювенала «кто устережет самих сторожей?», перевернутое гегельянство Маркса содержит глюк, который одновременно оказывается логически странным (очевидный бесконечный регресс) и политически репрессивным. Можем ли мы устранить баги в модели Решателя – можем ли мы сделать ее неантропоцентричной?
«Вид» означает сущность, которая реальна, но не всегда стоит за явлениями, не остается неизменной. «Человек» – это я плюс мои нечеловеческие протезы и симбионты, такие как мой бактериальный микробиом и технологические гаджеты, сущность, которую нельзя заранее обозначить четким, жестким контуром или строго отграничить от симбиотического реального. Человек – это то, что я называю «гиперобъектом»: совокупность сущностей, обширно распределенных во времени и пространстве, которая сама по себе формирует сущность и которую невозможно увидеть или потрогать людям напрямую [48]. Вот как Маркс излагает свою концепцию родового существа в «Экономическо-философских рукописях»:
Родовая жизнь как у человека, так и у животного физически состоит в том, что человек (как и животное) живет неорганической природой, и чем универсальнее человек по сравнению с животным, тем универсальнее сфера той неорганической природы, которой он живет. Подобно тому как в теоретическом отношении растения, животные, камни, воздух, свет и так далее являются частью человеческого сознания,