Отчужденный труд человека отчуждает от него [не только] 1) природу и 2) его самого … [он также] отчуждает от человека род: он превращает для человека родовую жизнь в средство для поддержания индивидуальной жизни [49].
Обратите внимание на модальность «универсального» здесь: нелю́ди тоже могут быть универсальными, просто менее универсальными. В этом отрывке родовое существо – это интерфейс с симбиотическим реальным, настолько близким, что это интерфейс между природой и природой. Теперь посмотрим, что несколькими строчками ниже Маркс говорит о родовом существе:
Практическое созидание предметного мира, переработка неорганической природы есть самоутверждение человека как сознательного – родового существа, то есть такого существа, которое относится к роду как к своей собственной сущности или к самому себе как к родовому существу. Животное, правда, тоже производит. Оно строит себе гнездо или жилище, как это делают пчела, бобр, муравей и так далее. Но животное производит лишь то, в чем непосредственно нуждается оно само или его детеныш; оно производит односторонне, тогда как человек производит универсально: оно производит лишь под властью непосредственной физической потребности, между тем как человек производит даже будучи свободен от физической потребности, и в истинном смысле слова только тогда и производит, когда он свободен от нее…
Поэтому именно в переработке предметного мира человек впервые действительно утверждает себя как родовое существо… Поэтому отчужденный труд, отнимая у человека предмет его производства, тем самым отнимает у него его родовую жизнь, его действительную родовую предметность, а то преимущество, которое человек имеет перед животным, превращает для него в нечто отрицательное, поскольку у человека отбирают его неорганическое тело, природу [50].
Во втором отрывке, а не страницей позже, только люди получают универсализацию. Мы приходим к идее, что только люди имеют родовое существо. Обратите внимание на то, что родовое существо неоднозначно антропоцентрично. Оно одной ногой стоит в антропоцентризме, а другой нет. «Род человеческий» утверждает, что мы можем вынуть ногу, стоящую в антропоцентризме.
Антропоцен – это время, когда человека можно по-настоящему помыслить в нетелеологическом, неметафизическом смысле. Отходы в земной коре также являются человеком в этом расширенном призрачном смысле, как будто человек превращается в мерцающее привидение, окруженное полумраком колышущихся теней, которые витают вокруг него, образуя изломанный нимб. Это то, что мы будем называть «призрачностью». Своеобразно увеличивая амплитуду идей Деррида о призрачном и Марксе, мы будем считать призрачность частью реального мира, а не просто тем, что преследует идею коммунизма. Деррида оставляет онтологическое таким, какое оно есть, что в конечном итоге подразумевает, что в наше время онтологическое определяется крупным бизнесом. Что произойдет, если мы не оставим онтологическое в покое?
1
Жизнь
– О, что это за слово? Оно такое внушительное. И такое сложное. И такое печальное.
Оставим в стороне смертоносную идею выживания. Если обратиться к мемуарам Примо Леви «Человек ли это?», станет очевидным, что самая страшная форма культуры смерти маркирует жесткую и тонкую грань между жизнью и смертью. «Выживание» здесь ключевое слово: это простое «проживание», однако раскалывающееся изнутри на стремление не быть мертвым и ожидание смерти («мусульманин»). Этот разлом представляет собой артефакт промышленного насилия над жертвами. Когда нацистская логистика натыкается на реально существующих людей, «между» жесткими категориями жизни и смерти начинают обнаруживаться всевозможные жуткие существа.
Логике это не очень нравится, потому что логика не любит неопределенности. В традиционной логике нет места для промежуточной зоны, зоны, с которой сталкиваются в обычной «жизни». И все же эта исключенная промежуточная зона заселена реальной «жизнью» в противоположность Жизни с заглавной буквы «ж». То, что называется «жизнью», – это колебание между двумя различными видами смерти: слепой махинацией и полным небытием. Жизнь как таковая не должна противопоставляться инвалидности. Конечность тела – это всегда протез, а глаз – всегда искусственный. Эволюция происходит за счет беспричинных мутаций, поэтому, когда возникает новая форма жизни, невозможно сказать, изменчивость это или уродство.
Но логика с ее законом непротиворечия и вытекающим из нее законом исключенного третьего запрещает те самые оттенки серого, которые определяют жизнь с маленькой буквы «ж» как таковую. Что это говорит нам о логике? Что она, как утверждал Ницше, продукт агрокультурной эпохи (мы живем в одной из версий Месопотамии) с ее патриархатами и кастовыми системами. Человеческий род должен мыслиться через это исключенное третье, призрачное царство между двумя видами смерти, а не как некая идеализированная живая субстанция. Человеческая жизнь менее захватывающая, грандиозная и энергичная, а более неопределенная, беспокойная и всеобъемлющая. Только тогда мы можем мыслить человеческий род за пределами той логистики, которая привела к неолиберальному капитализму. Будем отличать эту концепцию жизни от других минимальных определений жизни, которые содержатся, например, в утилитаризме или в понятии чистого выживания или «проживания» [51]. Это не означает противопоставление простого проживания какой-то целостной и банальной здоровой витальности.
Хрупкость – это основная экологическая категория, потому что это основная онтологическая категория. Если вещь – именно то, что она есть, а не то, какой она является, она разрушена изнутри. Существовать – значит быть покалеченным. Каждая конечность представляет собой протез. Творчество возможно именно благодаря этой онтологической инвалидности, а не вопреки ей. Проживание – это тянущаяся нить, очень тонкая, но неразрывная. Творческая жизнь – это чудо, которого могут достичь только инвалиды. Человеческий род безвозвратно покалечен.
Живое зло: патриархальная жизнь и не-смерть объекта
Жизнь (с заглавной буквы Ж)