Мы живем в мире, где прошлое изо всех сил пытается поглотить будущее самым эффективным образом. С каждым годом прошлое наращивает свой потенциал в поглощении будущего. Оставить будущее открытым, сдвинуть фокус человечества на призрак футуральности – вот ключевая задача экологической политики. Экологическое будущее не связано, например, с устойчивостью или эффективностью. Петрокультура диктует эти условия независимо от того, озвучивают их левые или правые [129]. Бензин – это драгоценный токсичный ресурс, сделанный из прошлого, ископаемое топливо. Когда всего за несколько десятилетий человечество сожгло миллионы лет прошлого симбиотического реального, оно упразднило футуральность будущего. Даже если есть только идея, что все может быть по-другому, футуральность становится крошечной щепкой, тонюсенькой, как секундная стрелка наручных часов. Упразднение произошло во имя настоящего, которое стало овеществленным и которое теперь противостоит человечеству, его породившему. Родовое существо как таковое находится под угрозой, нечеловеческий паразит, который связывает человечество с симбиотическим реальным. Ничто не подходит хуже для выражения родового существа, чем его тотальное стирание.
Вымирание – это логическое следствие отчуждения, не биологический факт за пределами пространства возможности отчуждения, а его самый дальний предел. Вымирание даже менее заметно, чем личная смерть. Нарративы о «последнем человеке», легкий привкус которых ощущается в «Интерстелларе», – это фантазии о способности быть свидетелем вымирания. Но этого как раз не произойдет, и понятно почему: не будет никого, кто смог бы сочинить заголовки новостей о вымирании человеческого рода. Нарративы о «мире без нас», которые с наслаждением описывают, как Гея или Природа вернутся после вымирания человечества, представляют собой опасные идеологические фантазии на тему «последнего человека», в которых читатель или зритель занимает привилегированное, антропоцентрическое положение последнего человека. Фантазия заключается в том, что наблюдатель может одновременно видеть себя ингредиентом. Коррелятор и коррелят сливаются в невозможном синтезе. Но в действительности дело в том, что наблюдение – это просто режим, в котором ингредиент сам себя казнит. Наблюдение – это то, чем занимается человеческий род. Таким образом, на самом деле мы ничего не «видим», а только интуитивно воспринимаем свою объектность в смысле ООО сквозь пористый барьер между измерениями, которые не понимаются как несоизмеримые, прочные, гладко функционирующие миры. Видение считает себя своим собственным основанием, и то, что оно видит, это дуализмы: субъект/объект, человек/нечеловек, сознательное/несознательное, разумное/неразумное, формы жизни / не-жизнь, вещь/ничто. Каждый член бинарности – просто овеществление.
Подумайте об этом: антропоцентризм прямо противостоит интересам человеческого рода. Более того, человеческий род теперь настолько химически запутан с другими формами жизни, что вымирание означает либо то, что огромное количество форм жизни уже вымерло, либо что оно вот-вот вымрет. Мир без нас – это в лучшем случае очень сильно поврежденное симбиотическое реальное, чьи возможности удовольствия значительно урезаны.
Когда голос оперного певца идеально сливается с бокалом, бокал превращается в кусочки разбитого стекла. Красота – это момент неподвижности, которая провозглашает эту возможность. Телепатический мысленный контакт между красивой вещью и субъектом переживания подобен слабому сигналу смерти. Часть очарования красоты в том, что она провозглашает факт хрупкости, что для того, чтобы быть, требуется изъян, который в конечном итоге сокрушит бытие. Как интуитивно понимает готская культура, красота – это смерть в формате очень низкой дозировки, подобно вакцине. Небольшое количество яда очень полезно, как может сказать вам любой, кто пытался избежать вкуса горечи (сигнал отравления), ел слишком много в Макдоналдсе и едва не умер от сердечного приступа. Красота – это изящная капелька яда.
Идеология «мира без нас», радикальная версия фантазии о последнем человеке, в которой последний человек выступает зрителем нарратива, – это садистская фантазия, увеличивающая капельку яда до тех пор, пока она не перестанет быть и красивой, и безопасной. Из псевдобезопасности драматической или нарративной четвертой стены мы глазеем на симуляцию глазения на смерть симбиотического реального.
«Мы сами себя привели». Когда Купер говорит это, он в призрачной манере начинает рассуждать о том, что будет, когда человеческий род каким-то образом обретет способность исполнять свое родовое существо в пяти измерениях. Визуальная и повествовательная логика «Интерстеллара» проясняет, что эта способность не имеет ничего общего с Эдиповым бутстрэппингом и любыми другими объяснениями в духе «раз это мрачно, то это правда». Она не имеет ничего общего с фаллогоцентрическим гарантом, богом вне времени, пространства и языка. Пятимерные существа суть цифры для человеческих призрачных сверхспособностей, нашего еще-целого родового существа времен до-Отсечения, наших духовных животных и животных духов. Нелю́ди, которые окружают нас, проникают в нас и поддерживают, которые и мы, и не мы, неопределенное облако нелюде́й, составляющее человечество, являются «дополнительными измерениями», на которые можно взглянуть под углом нашего корреляционистского взгляда, никогда полностью не видимые, которых можно вывести даже из антропоцентризма, как в диагональном доказательстве Кантора дополнительного измерения числа. «Они» все еще сигнализируют нам. И одним из Них является человечество как таковое. Человечество интуитивно понимает свою объектность в смысле ООО. Мы все еще целы. Мы просто в шоке, и мы подвергали себя шоку на протяжении тысячелетий. «Темная экология» – это то, как мы обнаруживаем себя в истории, которую мы написали, а следующая часть – это стать сознательными авторами истории, которую мы пишем. Она не имеет ничего общего с мастерством, цинической дистанцией или агрологистикой в космосе – Куперу очень не нравится то, что люди сделали с его квантовыми данными, а именно воспроизвели токсичную модель фермы в гигантском космическом корабле.
Сравните эту полезную неопределенность с роковой уверенностью и эксплозивным холизмом доктора Манна. «Дело не в моей жизни или в жизни Купера. Речь о судьбе человечества. Настал момент…», когда доктор Манн пытается отделаться от оставшихся астронавтов Купера и Брэнд. Он избавляется от них в своей речи о человечестве, которая произносится так, как будто это понятие радикально трансцендирует свои компоненты, реально существующих людей. И в этот самый момент убийственный холизм Манна по иронии судьбы оказывается самоубийственно… эксплозивным. Манн высокомерно думает, что знает, как выполнить процедуру стыковки, и воздушный шлюз взрывается, разрушая значительную часть корабля и засасывая его в космический вакуум. Подходящий конец для отсеченного человека и трагедия для других форм жизни, вовлеченных в этот грандиозный план выживания (включая тех, кто на Земле, но особенно Купера и Брэнд).
Это невозможно!
Нет – это необходимо
В этот самый момент Купер просто включает двигатели Lander 1 и начинает стыковку. Он хочет жить, работая в практически невозможных условиях. Он полон решимости спасти мир, который в этой сцене