Одним из очевидных примеров эксплозивного холизма служит идея невидимой руки, разработанная в теории капитализма Адама Смита и впервые высказанная Бернардом де Мандевилем в «Басне о пчелах» с подзаголовком «Пороки частных лиц – блага для общества». Это различие между частным и общественным представляет собой метафизическое различие между частью и целым, которое также является различием между меньшим и большим. Невидимая рука имеет очевидные теистические обертона, вызывая в воображении образы божественного провидения. Капиталистическая идеология во многом опирается на эксплозивный холизм. Идея невидимой руки эмерджентна и телеологична. Эгоистические действия индивидов неизбежно оборачиваются благом для всего общества. Из этой телеологии вытекает социальный дарвинизм, который отличается от собственно дарвинизма этим ключевым моментом, твердой уверенностью в «выживании наиболее приспособленных» – выражение Герберта Спенсера, добавленное в «Происхождение видов» из страха перед возможными последствиями. Эгоистичная, жадная агрессия полезна в долгосрочной перспективе.
Второй очевидный современный пример эксплозивного холизма – это фашизм. Латинский термин fascis означает пучок прутьев, выражающий объединение народа в целое, которое превосходит свои части и придает ему непоколебимую, постоянно присутствующую мощь. Обратите внимание на агрокультурный источник этого образа: это не случайность, и речь здесь не идет просто об идеологии, противопоставляющей сельское и городское (черное, еврейское или исламское социальные пространства и так далее). Речь идет об идеологии агрокультурного социального пространства как такового, агрокультурного общества, каким оно зародилось в Плодородном полумесяце. Необходимость поддержания единства агрокультурного пространства объясняется именно тем, что своим возникновением оно вызывает распад социального пространства: патриархат, иерархия, опустынивание. Определяющей чертой этого разрыва в социальном пространстве служит Отсечение, ограждение человеческого пространства от симбиотического реального. Это ограждение порождает двойственность людей и их нечеловеческого скота (cattle), которым они владеют (движимое имущество – chattle – и капитал – capital – являются производными от этого термина). Домашний скот резко дифференцирован от человека. Очевидно, это не то, как на самом деле работает симбиотическое реальное посредством жутковатых связей, которые никогда не могут быть устойчивыми, связанными в фасции.
Означает ли этот разрыв в социальном пространстве распадение на части того прекрасного, органического, исконного (а также эксплозивно) целостного доисторического Эдема? Вовсе нет. Люди занимались именно тем, что отсекали свои связи с имплозивным, совершенно бессмысленным и контингентным симбиотическим реальным. Насилие постмесопотамской цивилизации – это как раз не уход от Природы. Насилие – это установление человеческого «мира», уютного, кажущегося самодостаточным и эксплозивно целостным, изолированным от будоражащей/восхитительной параноидной игры симбиотического реального. Мир ограничен дикой Природой в своих физических пределах и Эдемом в своих исторических пределах. Человечество – это не фрагментированная сущность, пытающаяся снова собраться в Адама Кадмона или гоббсовского Левиафана. Отсечение состоит именно в собственном сшивании, одним из логических выводов которого является фашизм, шизофреническая защита от пустоты симбиотического реального. Религия в этом смысле – прототип антисемитизма, теория заговора (например, повествования о грехопадении), которая предлагает основу для странных пальпаций и подозрительных связей, иллюзорной игры и физической интенсивности симбиотического реального.
Забегая вперед, скорее в смысле геологического времени, произошло следующее. Неолиберализм превратил социальное пространство в тончайший пласт, сквозь сетчатую поверхность которого можно увидеть тончайший пласт планеты, разрушенной неолиберализмом. Этот двойной вакуум вызвал сильную регрессивную реакцию сродни шизофренической защите, заключавшуюся в том, что небелые, немаскулинные люди дегуманизировались и стали бесчеловечными, открыв, таким образом, Зловещую долину, сквозь близорукое-к-ничто пространство которой антропоцентризм однозначно видит нечеловеческого Другого. (Позднее в этой книге мы рассмотрим Зловещую долину более подробно.)
Внутри мандалы социального пространства существуют Настоящие Люди (обязательно с заглавных букв). Солидарность с нелюдьми́ была бы равносильна принятию их в клуб, включению, а не исключению. Если у реально существующего экологического пространства нет «внешнего», поскольку у симбиотического реального нет определенного центра или границ (где вы проводите, где вы можете провести грань, когда думаете о взаимозависимости?), то как работает этот закрытый клуб? Если ваше представление о солидарности явно или тайно основано на этой онтологии социального пространства, то оно на самом деле не левое и не будет работать – и оно определенно не сможет включать нелюде́й. Различие между внутренним и внешним лежит в основании метафизики [30]. Ложность модели внутреннее-внешнее становится все более очевидной по мере того, как мы все лучше осознаем тот кажущийся очевидным факт, что мы живем на планете. Где это «вовне», когда мы мыслим в масштабе всей планеты? Мусор не выбрасывается «вовне» – он просто оказывается где-то еще; капитализм имеет тенденцию создавать «вовне», которое (к счастью) больше невозможно себе представить [31].
Если нет границы между внутренним и внешним, социальное пространство уже должно включать нелюде́й, хотя и неосознанно. Таким образом, его противоречия должны быть структурными: они выходят за пределы эмпирических различий. Речь не идет о том, что ближе к центру мандалы концентрических кругов существуют «реальные» или «более реальные» существа. Дело в том, что различия всегда произвольно порождаются актами насилия (социального, психического и философского) в отношении существ, которые ни в каком смысле не могут быть произвольно разделены таким образом (отсюда и насилие).
Трещина в социальном пространстве – это артефакт Отсечения. Попытка визуализировать то, как выглядел бы мир («реальность» или как мы получаем доступ к реальному), если бы его не было, – почти табу. Это табу подразумевает, что в какой-то момент наша визуализация переключается на параметры круга у правых. Визуализировать просто круг без трещины – это, еще раз, невозможно, поскольку между внутренним и внешним нет границы! Солидарность тогда стала бы походить на некое подобие религиозной общины, круга избранных, защищенного от тех существ, которых они каким-то образом исключили. Мы утверждаем, что человеческая солидарность не может быть такой, потому что мы утверждаем, что различия нельзя устранить без насилия. Но если кто-то