— Вольфганг Вэйнглори, слуга бога идолопоклонства, владыка убеждения и поклонения.
Монета ложится в мою ладонь, и я замечаю на ней выгравированный семейный знак.
Оракул возвращается в центр и вновь замолкает.
Ожидание становится изощрённой пыткой, от которой, пожалуй, даже Константина не устояла бы. Я ждал этого всю жизнь. Семья Вэйнглори не правила уже больше ста лет.
Наше время пришло.
Моё время.
Все взгляды устремлены на Оракул. Она закрывает глаза, поднимает подбородок, раскрывает ладони вдоль тела.
Время замирает. Мы, наследники, не знаем точного хода Лотереи, только то, какую жертву обязаны принести. Я бросаю взгляд на Александра, он напряжённо следит за Оракул.
Я едва успеваю выдохнуть, как спину пронзает жгучая боль. Сначала покалывание, потом невыносимое пламя. Я сдавленно хриплю, падая на колени, глаза слезятся.
В ту же секунду монета вылетает из моей ладони, а пламя факелов и свечей гаснет, погружая зал в кромешную тьму. Слышны испуганные возгласы. Я извиваюсь от боли, стараясь не закричать. Свет возвращается вспышкой, затем постепенно приходит в норму.
Боль исчезает так же внезапно, как появилась.
Я судорожно втягиваю воздух, пытаясь сосредоточиться.
Лотерея.
И вдруг до меня доходит.
Я поднимаю взгляд. Оракул смотрит прямо на меня, в раскрытой ладони — моя монета. Я вскакиваю, мое сердце бьётся как бешеное.
— Боги сделали свой выбор, — равнодушно произносит она. — Следующим будет править Идолопоклонство.
Из моей груди вырывается сдавленный смех. Я оборачиваюсь к родителям, они сияют. Мать широко улыбается, отец одобрительно кивает.
— Вэйнглори, — голос Оракул возвращает меня к ней. — От твоей руки должен умереть Воровски. Назови свою жертву.
Моя улыбка гаснет. Я смотрю на Александра. В его взгляде спокойное принятие. Он знал, как и я. Избранный всегда приносит жертву из бывшей правящей семьи. Не могу отрицать, что я размышлял о том, кого бы выбрал, особенно учитывая наши близкие отношения. Это заставляет меня задуматься о том, может ли дружба процветать в городе Правития.
Чья смерть вызовет наименьшую реакцию между нами?
Я перевожу взгляд за его спину. О его родителях не может быть и речи. Я скольжу взглядом по их лицам и наконец останавливаюсь на одном из его двоюродных братьев. Я встречаюсь взглядом со старшим из них. Ему, наверное, за сорок, и у него такая уродская стрижка, что можно убить только за это.
— Борис Воровски, — громко объявляю я.
Не успеваю договорить последнюю гласную, как голова Бориса резко откидывается назад. Кинжал Мерси вонзается ему в глаз. Шокированные крики разносятся по залу, его семья расходится в разные стороны, а тело падает на землю.
Мёртв.
15
—
МЕРСИ
Даже с другого конца зала мой прицел безупречен. Мой верный кинжал, который я не сняла даже здесь, входит в глаз Бориса Воровски, как в растопленное масло. Я ощущаю холодное прикосновение смерти, обвивающее его тело, ещё до того, как он успевает рухнуть на пол.
Я могла не знать, какая семья окажется следующей, но жертву знала с самого начала. Стоило мне переступить порог большого зала, как смерть окружила меня, шепча судьбу двоюродного брата Воровски как делала это всю мою жизнь. Умирать ему было не обязательно от моей руки. Я откликаюсь на зов, когда сочту нужным. Но судьба Бориса была столь же неизбежна, как сама Лотерея.
Жертва, однако, должна была быть моей. Я была готова предать любую семью, которую выберут боги. Единственное, что имело значение — захватить власть над Правитией. Так уж вышло, что они указали на худшего из нас.
Вольфганг резко разворачивается. Я встречаю его взгляд усмешкой. Его серо-голубые глаза сужаются, грудь тяжело вздымается, он дышит, как разъярённый бык на дешёвом родео.
На несколько долгих секунд все застывают.
Первым приходит в движение он.
— Сука! — рычит Вольфганг, с неожиданной скоростью бросаясь на меня и сбивая с ног.
Даже сбитая дыханием, я успеваю дать отпор. Он шипит, как дворовый кот, и тянется к моему горлу. Проклятья срываются с его губ, но я едва их слышу, выцарапываясь из его захвата. Мои ногти оставляют кровавые следы на его щеке и шее.
Схватка длится недолго. Вольфганга успевают оттащить, но он выдирает пригоршню моих волос, дёргая меня за собой.
— Бешенная обезьяна, отпусти меня! — выкрикиваю я, вырываясь из его рук.
Голос Оракул перекрывает шум:
— Прекратите эти детские разборки. Немедленно, — тон её спокоен, но предупреждение неоспоримо.
Все снова замирают. Вольфганг разжимает кулак, освобождая мои волосы. Мы оба поворачиваемся к Оракул. Губы её плотно сжаты, руки сцеплены перед собой. Недовольный взгляд скользит по толпе.
— Уходите все, кроме шести слуг, — небольшая волна протеста поднимается со стороны семьи Вэйнглори. — Я сказала: вон, — повторяет Оракул, и спор стихает.
Пока все покидают зал, я отхожу подальше от Вольфганга. Ярко-красные царапины на его левой щеке наполняют меня тихим, злорадным удовлетворением.
Притворяясь, что не замечаю его яростного взгляда, я провожу пальцами по волосам, приглаживая их, и поправляю белое платье. Взглядом семью Кревкёр не удостаиваю. Их осуждение мне безразлично.
Когда тяжёлые двустворчатые двери закрываются и в зале остаемся только мы шестеро, первыми нарушает тишину Александр:
— Что, во имя всех шести богов, это было?
— Считай свои грёбаные дни, Кревкёр, — шипит Вольфганг, сжимая кулаки до побелевших костяшек.
Я фыркаю, совершенно спокойно:
— Не угрожай мне, Вэйнглори. Если бы могла, ты бы сдох давным-давно.
Правящие семьи не знают многих законов, но этот соблюдают все. Damnatio memoriae — Проклятие забвения. Наследникам запрещено убивать друг друга. Нарушивший закон и вся его семья стираются с лица Правитии, из всех летописей и памяти.
Даже я не настолько безрассудна, чтобы испытывать гнев богов.
— Тишина, — произносит Оракул.
Я мгновенно замолкаю и жду продолжения.
Джемини, Белладонна и Константин не произнесли ни слова, но по их лицам я вижу: они ошеломлены не меньше, чем Вольфганг с Александром.
— Подобного ещё не случалось, — произносит Оракул. Её голубой взгляд медленно скользит ко мне. — Никто ещё не был настолько безмозглым, чтобы осквернить ритуал таким образом.
— Единственное, что действительно заботит богов это жертва, — говорю я, разрезая тишину, полную обвинений. — Власть по праву принадлежит мне.
— Они выбрали меня, — шипит Вольфганг, делая шаг к Оракул.
— О, пожалуйста, — парирую я. — Из-за какой-то летающей монетки?
Он уже раскрывает рот, готовясь выдать новую порцию оскорблений, но Оракул опережает его.
— Довольно, — раздражённо говорит она, глядя на нас обоих. — Вы, должно быть, окончательно лишились рассудка, если думаете, что последнее слово останется за вами, — она закрывает глаза. — Решат боги.
Я скрещиваю