— Ты не собираешься меня представить? — наконец говорю я, приподняв бровь.
Его голова откидывается на спинку кабинки, и он медленно начинает посмеиваться.
— Поверь, они знают, кто ты, — его смешок переходит в довольный стон, рука исчезает под столом к кому-то. — Я даже сейчас чувствую, как ее губы дрожат у меня на члене от страха, — его глаза вновь находят мои. — Возбуждает.
Я закатываю глаза.
— Без подробностей, Саша, — произношу я, используя прозвище, которое дал ему ещё в детстве, и делаю ещё один глоток водки.
Губы Александра изгибаются, веки смыкаются на долю секунды, и я позволяю ему насладиться моментом, прежде чем заговорить снова:
— Ты начал приготовления?
Он продолжает откидываться на спинку, его расслабленный взгляд встречается с моим.
— К Пиру Дураков или к Лотерее?
Я пробегаю глазами по толпе, потом отвечаю:
— И к тому, и к другому.
Татуированное горло Александра двигается от глотка, он медленно облизывает губы, будто раздумывая.
— Приготовления к Пиру Дураков идут полным ходом, ничего такого, чего я не смогу осилить, — лениво машет он рукой. — А вот по поводу Лотереи… Уверен, моя мать всё расскажет на Конклаве на следующей неделе. К тому же, — его улыбка темнеет, — никто из нас на самом деле не управляет этим, верно?
— Именно, — мой смех сух. — Но твоя семья держит власть больше половины твоей жизни. У тебя должны быть сомнения насчёт всей этой… — я нарочно делаю паузу, будто подбирая слова. — Смены власти.
Александр проводит языком по зубам. Он уже собирается ответить, но вдруг подается вперёд, закрывает глаза и издаёт удовлетворённый гортанный стон. Затем снова откидывается на сиденье, его тяжёлый взгляд мечтательный и чуть расфокусированный.
Я смотрю на него без выражения, ожидая.
— Хочешь присоединиться? — спрашивает он вместо ответа.
Я продолжаю на него смотреть, молча передавая, насколько он меня сейчас бесит.
Наконец вздыхаю:
— Кто это? — отведя взгляд, я всё же заглядываю под стол, чтобы удовлетворить любопытство.
Я не соглашаюсь на кого попало.
Убедившись в том, кто там, я коротко киваю Александру:
— Пойдёт.
Он устраивается удобнее, довольный, будто рад поделиться одной из своих любимых игрушек.
Пока ловкие руки расстёгивают мои брюки и вытаскивают член, Александр наконец возвращается к теме разговора:
— Я не то, чтобы нервничаю из-за Лотереи… скорее мрачно любопытствую, какая семья сцепится следующей, — он усмехается с издёвкой. — А если это будем мы?
Я бросаю ему понимающий взгляд, но вопрос оставляю без ответа.
— Уверен, все будут на взводе, — мои пальцы сильнее сжимают стакан, а по позвоночнику пробегает волна возбуждения, когда влажный рот жадно заглатывает мой член.
— Не говоря уже о том, что Карналис не встречались с моей семьёй в одной комнате уже почти девятнадцать лет, — добавляет он.
Я пополняю бокал льдом из маленького ведёрка на столе, обдумывая его слова. Наши взгляды встречаются.
— Как и все шесть семей. Мы ведь были детьми, когда в последний раз собирались вместе.
Алекс фыркает, но его карие глаза искрятся озорством.
— Пусть веселье начнётся.
Я срываюсь на стон, положив ладонь на голову, ритмично движущуюся у меня между ног. Прикусываю губу, возвращая себе самообладание.
— Кстати, — говорю я со свистом в голосе, — слышал о Кревкёр
— Мерси? Что с ней? — откликается Александр, одновременно заказывая новую бутылку водки к столу.
— Кто-то, носящий кольцо с моим символом, пробрался в ее владения на прошлой неделе.
Его брови хмурятся.
— По чьему приказу? По-твоему?
Во мне вспыхивает раздражение. Оно всегда вспыхивает, когда речь заходит о Мерси Кревкёр.
— Зачем мне связываться с этой дикаркой? — процедил я сквозь зубы.
Он усмехается, делая глоток.
— То же самое и я подумал, — Александр тяжело вздыхает, поднимая взгляд к потолку, будто обдумывая ситуацию. — Я бы не придавал этому большого значения. Жители Правитии всегда становятся чуть… беспокойнее перед Лотереей. Что-то витает в воздухе.
Я позволяю его словам повиснуть между нами, а затем мои губы искривляются в злобной улыбке. Поднимаю бокал в тосте:
— Sunt superis sua iura2.
Александр усмехается, чокаясь со мной:
— Sunt superis sua iura, — повторяет он.
6
—
МЕРСИ
Сегодня мрачная погода: небо заслонили тяжёлые грозовые тучи. Если бы я была склонна к меланхолии, то это было бы определенно мое любимое время года.
Под ботинками хрустят сухие листья, когда я иду по тропинке к входу на кладбище Кревкёр, что находится в северной части моих владений. Рядом бегут три моих добермана.
Кладбище — единственное место, где мои мысли обретают ясность. Единственное место, где я чувствую себя хоть немного спокойно. Меня тянет сюда почти каждую ночь. В смерти есть покой, а тишина — верный друг там, где она спит вечным сном.
Я вхожу через медные ворота, совсем позеленевшие от времени. Они открыты всегда, приветствуя бесконечную очередь усопших. Когда ступаешь на освящённую территорию, ты словно проходишь сквозь плотную завесу. Как будто духи окутывают кладбище невидимым барьером, и раздражающий шум Правитии чудесным образом остается позади.
Массивные горгульи из гранита, охраняющие вход, обветшали, и лес вокруг кладбища медленно поглощает их. Как будто сама земля устала от всего, что было создано человеком и пытается вернуть себе то, что принадлежит ей по праву.
Продвигаясь по заросшей тропе, мой взгляд скользит по знакомым надгробиям, некоторые из которых увиты плющом, словно ядовитым змеем, другие же почти полностью лежат на земле, как если бы застыли во времени. Я не позволяю смотрителю слишком тщательно приводить кладбище в порядок. В разложении есть своя красота, так что пусть все будет так, как это было задумано.
Пломбир радостно кружится у моих ног, а Эклер и Трюфель носятся между надгробьями, покусывая друг друга во время игры. Я метаю в глубь кладбища бедренную кость, и Пломбир тут же несется за ней.
Называть собак в честь десертов не было моей идеей. Меня просто выворачивает каждый раз, когда приходится произносить эти идиотские клички вслух. Но с тех пор, как Константина принесла их ко мне щенками, они отзываются только на эти прозвища.
Передержка собак должна была быть временной, в качестве одолжения другу. Я не думала, что оставлю их навсегда, но за эти два года…я к ним привязалась.
По крайней мере, они лучше, чем люди.
Пломбир скачет обратно ко мне; звон её бриллиантового ошейника пронзает тишину, когда она кладёт кость у моих ног. Подхватывая её, я откидываю руку назад, готовясь к следующему броску, но вдруг останавливаюсь. Неподалеку замирают Эклер и