— Из Тарга.
— Чертов гадюшник. Что-то еще умеешь?
Лео помедлил. Секунда — но он знал, что Дитрих заметил эту паузу.
— Держать строй, командовать, — сказал он. — Читать следы. Рисовать карты. Планировать. Устраивать засады. Снимать караульных в ночи. Стрелять из арбалета. Еще перечислять?
— От чего бежишь, благородный дейн Конте? Барон? Граф? — прищурился офицер.
— Виконт. — отвечает Лео, уже успевший пожалеть, что представился именем товарища. Первое что на ум пришло, вроде как почтить память, а в результате приходится выкручиваться… впрочем Альвизе не сильно-то благородно себя вел, пьяница, бабник и авантюрист… ах, да еще и картежник.
— Виконт. — офицер прожевал слово с явным неудовлетворением: — если и правда умеешь все что сказал — значит в егеря пойдешь. Но… — он качнул головой: — на общих основаниях. В строю у нас все равны, кроме командира. А пока… Щитовая шеренга. К Шпанглеру. Жетон не потеряй. — он бросил ему жетон и уже повернул голову.
— Следующий!
Повинуясь указаниям Лео спустился по скользкой лестнице, держась за осклизлые перила. Внизу было темно — только пара масляных фонарей качалась на крюках, бросая жёлтые пятна света на мокрые доски. Потолок нависал так низко, что приходилось пригибаться; высокие задевали балки головой, и ругань то и дело вспыхивала в разных углах.
Воняло. Трюмная вода — мутная жижа на дне, которую время от времени откачивали насосами. Просмолённые канаты. Крысиный помёт. Сто с лишним тел в тесном пространстве, и каждое потело от страха, от жары, от духоты.
Вдоль бортов тянулись деревянные шпангоуты, между которыми было втиснуто всё: бухты запасных канатов, свёрнутые паруса в парусиновых чехлах, бочки с водой и солониной, ящики с инструментом. У кормовой переборки громоздился ручной насос — деревянная колода с рычагом, от которой уходила труба за борт. Рядом стояли вёдра, швабры, черпаки — всё, чем рекруты будут вычерпывать воду, если трюм начнёт набирать.
Гамаки висели в два яруса, верёвочные, засаленные до черноты. Их подвешивали к балкам на крюках, и они раскачивались при каждом движении корабля как маятники в часах. Между гамаками — проходы, такие узкие, что двоим не разойтись. Кто-то уже лежал, кто-то сидел на тюках, кто-то стоял столбом, не понимая, куда деваться.
— Шевелись! Не стоять! — орал капрал Шпанглер, протискиваясь между телами. Он был невысокий, жилистый, с лицом, похожим на кулак — сплошные углы и шрамы. — Кто к Шпанглеру, в щитовики — сюда! Гамаки по левому борту, от мачты до переборки! Вещи под себя! Кто займёт чужое место — получит кулаком в зубы!
Лео двинулся в указанную сторону, протискиваясь между мокрыми спинами и локтями. У грот-мачты — толстенного столба, уходящего сквозь палубу вверх — было чуть свободнее. Здесь качало меньше, и здесь уже обосновались те, кто пришёл раньше.
Кабан был тут. Он развалился в нижнем гамаке, закинув руки за голову, и жевал щепку. Увидев Лео, ухмыльнулся:
— О, никак сам Виконт пожаловал. Урождённый. — Он сплюнул на пол. — Тут тебе не графские покои, благородный дейн. Тут все равны.
Лео не ответил. Нашёл свободный гамак — верхний, у самой переборки, где каждый крен валил в стену — и закинул туда свой мешок. Не лучшее место. Но и не худшее.
Рядом устраивался тот самый тощий парень с рыбьими глазами — Никко, как он потом представился. Он возился со своим гамаком, не понимая, как влезть, и узелок-оберег на его шее болтался, как маятник.
С другой стороны, через проход, неторопливо затягивал узлы Мартен — жилистый, со шрамом через подбородок. Он делал всё молча, точно, экономно. Так двигаются люди, которые привыкли беречь силы.
— Первый раз? — спросил он Никко, не поднимая глаз.
— Д-да. А вы?
— Нет. — Мартен затянул последний узел. — Не стой под балкой. Качнёт — головой приложишься.
Никко торопливо сдвинулся в сторону.
Чуть дальше, у соседнего гамака, уже вертелся Лудо — щуплый паренек, с лисьей улыбкой и бегающими глазами. Он успел раздобыть где-то лишнюю тряпку, которую подстелил под себя, и теперь озирался, прикидывая, кому бы её продать.
— Господа! — он поднял руку, как торговец на рынке. — Кому мягче лежать — имею подстилку. Почти новая. За три медяка или за услугу.
— Засунь её себе знаешь куда, — буркнул кто-то из темноты.
— Невежливо, — Лудо ничуть не обиделся. — Но я запомню.
Капрал Шпанглер прошёлся вдоль рядов, пересчитывая головы.
— Сорок два рыла. Все на месте. — Он остановился посреди прохода. — Слушать сюда, ублюдки. Правила простые. Жрать — по колоколу, вышли на палубу, получили порцию, спустились вниз. Срать — на носу, в гальюн, по ветру. Кто обделается в трюме — будет вылизывать языком. Воду не пить, будете потом животом маяться и дристать дальше, чем видите. Брагу и эль выдаем два раза в день во время кормежки. Кто полезет к бочкам без спросу — получит плетью. Кто полезет на палубу без приказа — получит плетью. Кто будет драться — получит плетью. Вопросы?
Вопросов не было.
— Тогда устраивайтесь. В лагерь приплывем через три дня, если попутный ветер будет, а то и через неделю. Ах, да! Вы теперь, собачий потрох — солдаты Его Величества! А это значит, что и закон для вас теперь один — воинский устав. И по нему за бунт или неподчинение только одно наказание — повесить за шею пока не помрете. Ясно⁈ То-то же…
Он ушёл, а трюм загудел, как улей. Люди обживались: искали место для вещей, ругались из-за гамаков, перешёптывались. Где-то в углу кого-то уже стошнило — корабль ещё не отошёл от пирса, а морская болезнь уже начала собирать свою дань.
Лео лежал в гамаке, глядя в низкий потолок. Балки, фонарь, качающиеся тени. И запах… он уже почти его не чувствовал, видимо привык.
Корабль качнулся сильнее — видимо, отдали швартовы. Где-то наверху заорал боцман, затопали босые ноги матросов, заскрипели канаты. «Чёрная Марта» отходила от пирса.
Морской быт наладился сразу же, было видно, что офицерам и ветеранам не впервой. В свое время Бринк Кожан как-то сказал, что главное в армии это чтобы солдат бездельем не маялся, потому что такой солдат больше для своих опасен становится чем для врага. И в армии Арнульфа этому правилу следовали неукоснительно.
По колоколу выгоняли на палубу. Солнце било