Порт был огромен. Десятки причалов тянулись вдоль берега, как пальцы гигантской руки. У каждого стояли корабли — такие же пузатые каракки, как «Марта», галеры с убранными вёслами, баржи с низкой осадкой. Разгружали, загружали, орали, тащили. Муравейник. Человеческий муравейник, работающий без остановки.
За портом поднимались стены — не городские, ниже и толще, с приземистыми башнями. А за стенами…
— Это что, всё — лагерь? — прошептал Никко рядом.
Лео не ответил. Смотрел.
За стенами, насколько хватало глаз, тянулись ряды палаток. Сотни. Тысячи. Серые, бурые, грязно-белые — они покрывали холмы, как язвы на теле земли. Между ними двигались люди — крошечные с такого расстояния, как муравьи. Дымы поднимались от костров и полевых кухонь, и ветер нёс запах — дым, навоз, человеческий пот, что-то кислое, что-то гнилое.
— Котёл, — сказал Мартен, встав рядом. — Так его называют. Сюда вливают, оттуда выливают. Кто сварится — того на корм воронам.
— Бывал здесь?
— Не здесь… — Мартен сплюнул за борт: — но… везде одинаково.
Выгрузка заняла два часа. Их гнали по сходне, строили на пирсе, пересчитывали, снова строили. Дождь не прекращался. Лео стоял в строю, чувствуя, как вода стекает по спине, и смотрел на офицеров, которые принимали пополнение.
Лейтенант Дитрих был здесь — передавал бумаги какому-то толстому интенданту, что-то объяснял, показывал на строй. Интендант кивал, делал пометки в своих списках, и его перо скрипело даже сквозь шум дождя.
— Сорок один, — услышал Лео через шум дождя. — Было сорок два.
— Один за бортом, — ответил Дитрих ровно. — Ночью. Несчастный случай.
— Бывает, — интендант пожал плечами и черкнул что-то в бумагах. — Сорок один, принято. Четвёртая рота, третий взвод. Капрал Вейс проводит.
Дитрих кивнул и пошёл прочь, но на секунду задержался, обернулся. Его взгляд скользнул по строю и остановился на Лео. Секунда — не больше. Потом он отвернулся и исчез в пелене дождя.
— Четвёртая рота! — заорал капрал Вейс, низкорослый, кривоногий, с голосом, который резал уши как ржавая пила. — За мной! Строем! Кто отстанет — пожалеет, что родился!
Они двинулись.
Марш до лагеря занял полчаса, но показался вечностью.
Дорога — если это можно было назвать дорогой — превратилась в месиво из грязи, навоза и чего-то ещё, о чём Лео предпочитал не думать. Ноги вязли по щиколотку, кто-то падал, его поднимали пинками, строй ломался и снова выравнивался под ругань капрала.
По сторонам тянулся лагерь. Вблизи он выглядел ещё хуже, чем с корабля. Палатки стояли неровными рядами, между ними — канавы для стока воды, кострища, кучи мусора. Люди сидели у входов, лежали на тюках, брели куда-то с вёдрами и мешками. Тысячи лиц — серых, усталых, одинаковых.
Лео смотрел и запоминал. Расположение. Ориентиры. Пути отхода.
Старая привычка. Бесполезная здесь — но он не мог иначе.
Справа, за рядами палаток, виднелось что-то вроде плаца — утоптанная площадка, на которой строились люди. Даже сквозь дождь Лео слышал команды, топот ног, ритмичный стук барабана.
— Муштра, — сказал Мартен. — Привыкай. Теперь это твоя жизнь.
Казарма четвёртой роты оказалась длинным деревянным бараком — одним из сотен таких же. Внутри — два ряда нар в три яруса, узкий проход посередине, земляной пол, застеленный прелой соломой. Воняло сыростью, потом и чем-то кислым.
— Располагайтесь! — рявкнул капрал Вейс. — Вещи под нары! Снаряжение получите завтра! Жратва через два часа, по сигналу! Кто выйдет из барака без приказа — десять плетей!
Он развернулся и вышел, хлопнув дверью.
Лео нашёл свободное место на втором ярусе, у стены. Бросил мешок, сел на край нар. Доски скрипели, солома воняла, с потолка капало.
Рядом устроился Никко — он уже дрожал, то ли от холода, то ли от страха. Мартен занял место напротив, через проход. Лудо, как всегда, куда-то исчез — наверное, уже выяснял, что тут можно выменять и у кого.
— И что теперь? — спросил Никко тихо.
— Теперь ждём, — ответил Мартен. — Потом жрём. Потом спим. А завтра начнётся веселье.
— Какое веселье?
Мартен усмехнулся — без радости, одними губами.
— Из тебя будут делать солдата, парень. Это больно.
Веселье началось на рассвете.
— Подъём! Подъём, свиньи! Строиться!
Капрал Вейс ворвался в барак с двумя помощниками — здоровенными детинами с палками в руках. Они шли вдоль нар, стаскивая тех, кто не успел встать, раздавая тычки и подзатыльники.
Лео был на ногах раньше, чем крик затих. Старая привычка — просыпаться мгновенно, быть готовым. Он уже стоял у своих нар, когда палка просвистела мимо его головы.
— Шустрый, — буркнул один из помощников и пошёл дальше.
Их выгнали на улицу. Дождь прекратился, но небо было серым, низким, давящим. Холодный ветер забирался под одежду. Строй — если это можно было назвать строем — сбился в кучу у входа в барак.
— Это что за стадо⁈ — заорал Вейс. — Это строй⁈ Это позор! Равняйсь! Смирно!
Никто не знал, что делать. Люди толкались, переглядывались, кто-то пытался встать ровнее.
Палка Вейса врезалась в спину ближайшего рекрута.
— Равняйсь — значит смотришь направо! Смирно — значит не дышишь! Ещё раз!
Они учились.
Час. Два. Три.
Равняйсь. Смирно. Направо. Налево. Кругом. Шагом марш. Стой.
Команды сыпались одна за другой, и за каждую ошибку — удар палкой. По спине, по ногам, по рукам. Не сильно — но унизительно. И больно.
Лео выполнял команды молча, точно. Он знал это — Бринк Кожан учил его строю ещё в Тарге, давно, в другой жизни. Но здесь он не высовывался. Делал как все. Ошибался, когда ошибались другие. Получал свою долю ударов.
Незаметность. Это главное. Пока.
К полудню половина рекрутов едва держалась на ногах. Никко шатался, лицо серое, глаза пустые. Кто-то упал — его облили водой и поставили обратно в строй.
— Перерыв! — наконец рявкнул Вейс. — Жратва! Потом — снова строй!
Они потащились к полевой кухне. Похлёбка — такая же бурда, как на корабле. Хлеб — чёрствый, но хотя бы хлеб. Брага, даже не эль и не пиво, а брага. Почему брага? Лео знал почему. В таком скоплении людей неминуемы кишечные заболевания, которые пострашнее армии противника будут, дизентерия может за три дня всю армию превратить в небоеспособное стадо, половина умрет, а вторая половина будет завидовать первой. Потому