Лео ел молча, наблюдая за кухней и высокой бледной девицей из Целителей.
Рядом плюхнулся Мартен со своей миской.
— Ну как тебе армия Арнульфа?
— Пока нормально.
— Это только начало. — Мартен отодвинул миску. — Сегодня лучше не ешь, все равно выблюешь. Первые три дня нас ломать будут. Потом — строй. Вторая неделя — оружие. Третья — строй с оружием. Потом — марши. И только потом ты становишься салагой. То есть солдатом.
Лео посмотрел на него: — А ты бывалый лис, Мартен. От чего бежишь? Или — от кого?
Мартен помолчал, глядя в свою миску, хмыкнул, повернулся к нему.
— Ну так и я не спрашиваю какого черта ты в армию поперся, Виконт. Ежу понятно, что у тебя на гражданке все схвачено было, ты не этот… — он кивнул на Никко, который давился своей похлебкой рядышком: — это ему деваться некуда было. Но я не спрашиваю. Хотя по тебе вижу, что ты умеешь больше, чем показываешь…
Лео не ответил.
— Умный, — кивнул Мартен. — Здесь это редкость. Большинство либо пытаются выслужиться, либо бунтуют. И тех, и других ломают первыми. В армии не нужны умники или бунтари.
— А потом?
— А потом, если выживешь, — становишься солдатом. Настоящим. Таким, который слышит команду и выполняет, не думая. Таким, который держит строй, даже когда на него прёт конница. — Мартен допил похлёбку и встал. — Арнульф знает, что делает. Его пехота бьёт рыцарей. Не потому, что сильнее — потому что не бежит. Пока тяжелая пехота с пиками держит строй — она непобедима.
Дни слились в одну бесконечную серую ленту.
Подъём до рассвета. Строй. Команды. Палки. Похлёбка. Снова строй. Команды. Палки. Отбой.
И снова. И снова.
На второй день их погнали на плац — огромную утоптанную площадку, где одновременно муштровали сотни людей. Барабаны задавали ритм, и сотни ног били в землю одновременно, поднимая тучи пыли. Левой. Левой. Левой-правой-левой.
Никко споткнулся на третьем часу. Упал лицом в грязь, и капрал Вейс бил его палкой, пока тот не поднялся. Встал. Пошёл дальше. Лицо серое, глаза пустые — но шёл.
На третий день выдали снаряжение. Не оружие, они пока не заслужили оружия, потому что по словам капрала они все тут — черви, а у червей нет права носить оружие. Пока — стёганые поддоспешники, провонявшие потом предыдущих владельцев. Шлемы — простые железные каски, мятые, ржавые. Деревянные учебные щиты, тяжёлые, неудобные. И палки вместо копий — длинные, в полтора человеческих роста.
— Это ваше оружие! — орал Вейс. — Это ваша жизнь! Уроните — десять плетей! Сломаете — двадцать! Потеряете — повесим!
Они учились держать строй со щитами. Стена щитов — первый ряд, второй, третий. Палки-копья торчат поверх голов, как иглы ежа. Шаг вперёд — все вместе. Шаг назад — все вместе. Кто выбился — получил палкой.
Лео держал щит, чувствуя, как немеет рука. Сосед слева — какой-то парень из рыбаков, имени он не запомнил — дышал тяжело, хрипло. Сосед справа — Мартен, спокойный, как скала. Его щит не дрожал.
— Сомкнуть строй!
Щиты ударились друг о друга. Плечо к плечу. Так тесно, что не повернуться.
— Копья — к бою!
Палки опустились, нацелились вперёд. Лес деревянных остриёв.
— Раз-раз шаг! Коровы! Скорость — раз! Значит медленно, черви! Второй раз — сколько шагов сделать, идиоты! Ты, во второй шеренге, как там тебя⁈ Адамичек⁈ Будешь отныне дерьмо! Два-два шаг! Адамичек, твою мать! Пять плетей! Будешь Двойное Дерьмо! — гремел над плацом голос капрала.
Строй двинулся. Медленно, тяжело, как единое существо. Не сорок человек — одно тело с сорока ногами.
— Два-два шаг! — рычит капрал и два помощника с палками ходят вокруг строя, выискивая тех, кто медленно шагнул вперед, кто наоборот — поторопился, кто опустил щит и вознаграждают таких короткими тычками.
— Вперед, черви! Клич!
— Барра! — вразнобой отзываются новобранцы, наваливаясь на древки.
— Да моя девчонка кричит громче, вы страхолюдины! Ваши мамаши согрешили с гиббонами и орангутангами, иначе откуда у меня в роте столько ублюдков⁈ Еще раз!
— БАРРА!
— Громче, мать вашу!
— БАРРА!
— Назад! Три-три шаг! Три-три шаг! Эй там, выволоките эту обезьяну из строя и всыпьте десять плетей! — муштра продолжалась.
На четвёртый день трое не встали на подъём. Лихорадка. Их унесли в лазарет, и Лео вспомнил слова Мартена: «Оттуда выносят чаще, чем выводят».
Никко держался. Еле-еле, на одном упрямстве — но держался. Лео видел, как он стискивает зубы, как побелели костяшки на рукояти щита. Слабый. Но не сломался. Может еще будет толк. В таких вот ситуациях человек либо ломается, либо становится сильнее. Как он сам в свое время. А пока Никко было тяжело.
Лео же было… хорошо. Нет, он уставал вместе со всеми, он терпел побои и унижения, падал в пыль и стаптывал себе ноги, но все это отвлекало его от мыслей, от странной боли в груди. Боль была хорошей, правильной. Это была привычная боль. Не та тоска, которая возникала в груди, когда перед его внутренним взором всплывали картинки из прошлого. Яростное веселье Беатриче, когда та вступала в бой, яркая, светлая улыбка Алисии, когда та благодарила его за найденную в библиотеке книгу, полный энтузиазма взгляд магистра Элеоноры Шварц когда ту охватывал исследовательский пыл… полная превосходства ухмылочка Альвизе Конте, урожденного де Маркетти. Лица отца, матери и Мильды, непоседливой младшей сестренки.
Но чаще всего перед ним вставало лицо той, кто заменила Беатриче… ее лицо в тот момент, когда она поняла, что он — ударил ее в спину. Зачем — спросила она перед тем как умереть. И привычная, обычная боль была хороша — она позволяла не отвечать на этот вопрос самому себе.
На пятый день пришёл гауптман.
Они стояли в строю — уже почти ровном, почти правильном — когда на краю плаца появилась группа офицеров. Впереди шёл человек лет сорока пяти, невысокий, широкоплечий, с лицом, будто вырубленным из тёмного дерева. Седина на висках, шрам через левую бровь, глаза — как два куска серого железа.
Капрал Вейс вытянулся так, что казалось — позвоночник сейчас хрустнет.
— Рота, смирно! Равнение на середину!
Гауптман шёл вдоль строя