— Кирилл прав. Уже темно, сама знаешь, сентябрьские вечера не самые приятные. Он тебя отвезёт, правда?
Я киваю. Внутри меня всё сжимается: необходимость сидеть с Ритой в одной машине — словно испытание. Но в этом есть и возможность. Наконец я скажу ей всё, без свидетелей. Рита перешла все границы.
— Не стоит… — тихо возражает Рита, играя скромность. — Я прекрасно доберусь сама.
Мария машет рукой, её улыбка светла и решительна:
— Даже не обсуждается. Кирилл отвезёт. Мне так будет спокойнее. Ты даже не представляешь как ты сегодня мне помогла.
И я вижу, как Рита чуть склоняет голову, её губы тронула едва заметная улыбка — победная, тихая. Будто она получила то, чего хотела.
Я же чувствую, как внутри бурлит ярость. Но на лице держу спокойствие: для Марии всё должно выглядеть естественно.
— Собирайся, — говорю я, поднимаясь. — Я отвезу тебя.
Рита неспешно поднимается, поправляет волосы, словно собирается не в дорогу, а на свидание. Мария помогает ей надеть пальто, обнимает, благодарит за день. И в этот момент я понимаю: моя жена видит в ней спасение. А я — угрозу.
И именно поэтому я обязан довезти её сам. Чтобы всё расставить по местам и избавиться раз и навсегда от прошлого.
6
Я сдерживаю себя из последних сил. Внутри — голая ярость, такое животное желание разорвать её на части, уничтожить, чтобы ни тень этой женщины больше не приблизилась к тому, что для меня священно: к Марии, к нашей Кристине, к дому. Ведь она пробралась в наш дом, коснулась моей дочери — одним прикосновением осквернила то, что я должен оберегать. Каждый мускул требует рывка, руками хочется схватить её за горло и перестать слышать её голос. Но я не могу. Я сдерживаю кулаки, сдерживаю крик, сдерживаю себя — и это почти невыносимо.
Мы выезжаем со двора. Я держу руль так, что костяшки пальцев побелели. Рита сидит спокойно, как будто это обычная поездка. Улыбка на губах — лёгкая, самодовольная. Её присутствие внутри машины пахнет угрозой.
— Ты сошла с ума, — выдавливаю я наконец, глотая ком в горле. — В наш дом? К моей жене? К моей дочери?
Она поворачивает голову, играет ресницами, и в её голосе — шёпот, будто я должен наслаждаться этой пыткой:
— Кирилл, не будь таким злы́м. Я просто хочу быть рядом. Помогать. Видеть тебя.
Сердце рвётся от ненависти и страха одновременно. Помогать. Как она смеет говорить о помощи после всего, что сделала? Я чувствую, что внутри меня что-то разгорается, но показывать это — значит дать ей победить.
— Помогать? — срываюсь я. — Ты угроза. Ты — ошибка, которую я закопал в прошлом.
Она тихо смеётся — смех, который режет. Её рука тянется к моему предплечью, касается легко, будто проверяет, горячий ли я. Я отдергиваюсь, как от огня.
— Ошибка? — повторяет она, и в этом слове столько наслаждения, что меня почти выворачивает. — Ты так говоришь, но вижу, как ты смотришь. Злость — тоже признак чувств. Ты знаешь, что я тебе нужна.
— Слушай внимательно, — произношу я тихо, но каждый слог — как молот. — Ни одного звонка к нам. Ни одного сообщения. Ни единого появления у дома. Поняла? Если я хоть раз услышу, что ты приближалась к ним — я не отвечаю за себя.
Она улыбается, и эта улыбка — откровенно счастливая. Затем наклоняет голову, глазами проводит по моему лицу, и в её голосе слышится не страх, а хищное удовлетворение:
— Я вижу твой огонь, Кирилл. Вижу, как он горит внутри — вижу, как ты хочешь меня.
Я сжимаю руль сильнее, чтобы не дать эмоциям вырваться наружу. В салоне повисло напряжение.
Я вдыхаю медленно, как будто кто-то дал мне мину времени — несколько спокойных секунд, чтобы не взорваться. Рука всё так же белеет на руле, но голос стараюсь сделать ровным, почти тихим, чтобы каждое слово дошло до неё без крика и без драмы:
— Слушай, я не хочу скандалов. Я люблю Марию. По-настоящему. У нас ребёнок, дом, жизнь. То, что было между нами — ошибка. Больно тебе это слышать? Понимаю. Но это правда. Я не могу позволю тебе разрушить всё, к чему я пришёл и что для меня важно.
Я смотрю в зеркало — Рита наклоняет голову, как будто вслушивается, но в её глазах — не сомнение, а лёгкая насмешка. И вдруг, не выдержав паузы, она хихикает, сначала тихо, а потом смех набирает силу, становится звонким и злым одновременно.
— Любишь Марию? — перебивает она, и в её словах слышится презрение. — Да не смеши меня. Кому ты врёшь, Кирилл? Себе? Ей? Мне? — Она опирается на мое сиденье, и в её лице — счастье хищника, который поймал добычу и может теперь позволить себе издеваться. — Ты не можешь любить её. Ты не можешь любить «серую мышь», — говорит она медленно, словно диктует приговор. — Ты любишь огонь, страсть, запретное. Ты — не про уют и кашу по утрам. Ты — про меня. Ты просто боишься признаться, что мир без меня — пустота.
Каждое её слово — удар. Я чувствую, как внутри снова поднимается буря: всплывают ночи, когда я слабел, её слова в отеле, её прикосновения. Но я держусь. Голос мой тих и холоден:
— Это твоя фантазия. Ты выдумываешь, чтобы не видеть правду. Я — не тот, кем ты хочешь меня видеть. Я муж, отец. Я люблю Марию за то, что она — Мария: за терпение, за добро, за то, как она носит нашу дочь и как она выглядит, улыбаясь мне в полумраке кухни. Это не скучно. Это — жизнь.
Она откидывается назад и хлопает, как будто аплодирует:
— Какая трогательная проповедь, — говорит с насмешкой. — Ты сам себя обманываешь, милый. Ты говоришь эти красивые слова, а в твоих глазах горит огонь, который принадлежит мне. Признайся себе: ты хочешь меня. И ты будешь приходить. Ты будешь возвращаться. Только я могу дать, то что ты хочешь! Эта мышь никогда не сможет дать тебе и грамма удовольствия что ты испытывал со мной. Не обманывай себя, — чувствую, как в висках бьёт кровь. Хочется кричать, бить по пластмассовой панели приборов, вырвать у неё это презрение, но вместо этого я лишь сильней нажимаю на газ. — Знаешь, Мария такая… скучная. Серая мышь. Её улыбка ничего не значит, её жизнь пустая. А ты любишь её? — Она резко наклоняется к моему уху, словно хочет, чтобы я