Сисси, полуслепая старушка из Кууммиута, закутанная в одеяло из шерсти кивиука. Точно такое же она подарила мне в нашу первую и последнюю встречу. Оба духа укрывают меня своей одеждой. Нелепость ситуации вызывает у меня тихий смешок.
Духи хотят поделиться со мной теплом?
Не буду напоминать им, что они мертвы и не могут согреть меня. Не хочу ранить чувства этих добрых женщин.
– Спасибо. – Я заставляю свои замерзшие губы растянуться в улыбке.
Собаки скулят, поджав хвосты, но продолжают мужественно тянуть сани. Килон и Янук бегут рядом с ними, Сисси и Сунилик сидят по обе стороны от меня… А Камги, посиневший от холода, машет мне с гребня. Здесь появляются и другие духи, с которыми мы уже встречались раньше. Женщина с мертворожденным ребенком, охотник, продолжающий бродить по льдине. Их так много, они так близко… Это может означать лишь одно: я собираюсь пересечь завесу рассвета, но на этот раз не в трансе. Я сама стану духом.
Мне больше не страшно. Разумеется, хотелось бы оставить после себя что-то более значимое, но, по крайней мере, я положу конец преступлениям Норсака.
Сани продолжают двигаться вперед. В моих ушах свистит ветер, хрустит снег и пыхтят собаки. На мгновение мне привиделся силуэт белого медведя на фоне бледно-голубого неба. Но затем он исчезает. Возможно, это просто глыба льда странной формы или мираж.
Черная собака бежит впереди, у нее почти не осталось сил. На юге виднеется просвет. Морена, несколько больших гранитных валунов стоят словно могучие стражи…
Сани наклоняются вперед. Вожак увидел проход и решил забраться вверх по склону. Мой небольшой опыт подсказывает, что нужно встать и дать задний ход, иначе вес собак потянет нас вниз. И как только снег сменится каменистой почвой, сани разлетятся в щепки…
Да какая разница. Я умру от переохлаждения еще до того, как мы достигнем долины.
Глава 20. Время выбирать
Портовая больница, Тасиилак
Собаки Килона оказались гораздо умнее, чем я думала. Им удалось удержать упряжку при спуске в долину. А затем, почувствовав твердую почву, они замедлились.
Я практически ничего не помню и почти не отличаю реальный мир от мира духов. Балансируя между жизнью и смертью, я отчаянно хочу думать, что Килон сумел отвезти меня в безопасное место.
Но куда более правдоподобным объяснением, вероятно, было простое везение. Группа датских туристов волей случая оказалась в руинах долины Анори. Их заинтересовали истошно воющие тощие собаки и неподвижно лежащий в упряжке человек. Все это я знаю лишь со слов матери, которая сидела у моей постели в больнице Тасиилака.
Мои руки и ноги перебинтованы, уши получили обморожение, но врач, который приходит каждый день, настроен оптимистично:
– Волдыри и отеки мы вовремя обработали. Вам придется провести под наблюдением еще пару недель, чтобы точно избежать некроза. Думаю, в этот раз ампутация точно не потребуется.
Несмотря на оптимизм, в голосе доктора проскальзывает намек, будто я не усвоила урок и вновь совершила нечто безрассудное. Не буду же я объяснять ему, что лишилась пальцев по вине собственного отца.
Прикрыв глаза, я слышу, как мама беседует с врачом. В моей руке две капельницы. Судя по моему расслабленному состоянию, одна из них, должно быть, содержит обезболивающее.
Мама возвращается в кресло у изголовья. На лбу и вокруг рта у нее появились новые морщины. Она смотрит на меня, ожидая услышать хоть какие-то вести о сыне, но в глубине души уже догадывается, что произошло. Я еще не успела никому рассказать о событиях на ледяном щите, но кто-то наверняка узнал упряжку и сани. Было бы жестоко продолжать держать маму в неведении, даже если нужных слов я так и не смогла подобрать. Не думаю, что такие вообще существуют.
– Я не смогла помочь ему, – тихо признаюсь я. – Рана была слишком серьезной…
После недолгих колебаний решаю пояснить:
– Несчастный случай на охоте. Ни лекарств, ни телефона не было. И на помощь позвать не получилось… Я оставалась с ним до самого конца, но ничего не смогла сделать.
Мать молча опускает голову, волосы скрывают лицо. Уверена, мать возненавидит меня, ведь я не смогла спасти младшего брата. Я вернулась живой, а не он. И еще больше она разозлится, когда узнает все остальное. Но я не могу скрыть от нее подробности случившегося.
– Килон был там… с Норсаком. В какой-то шаманской пещере у подножия Малик. Секретное убежище семьи Куниторнаак, о котором он, скорее всего, узнал от Янука. Наверное, Килон надеялся… не знаю даже. А потом понял, что Норсак – абсолютное зло, но было слишком поздно.
Имя отца заставляет маму вздрогнуть, но больше она никак не реагирует. Ее всецело поглотило горе. Мама знала Килона лучше, чем я, и наверняка догадывалась, что он ищет отца. Полагаю, она винит себя в случившемся.
– Если ты захочешь, я найду дорогу в эту пещеру…
Несколько человек с фонарями смогут исследовать подземный лабиринт горы Малик и, возможно, даже отыскать тело Янука. У меня нет ни малейшего желания вновь идти в ту пещеру и лицезреть замерзшие тела отца и брата, но ради мамы я готова сделать это.
У нас не принято хоронить покойников. Даже иностранцы признают, что это логично, ведь большую часть года земля здесь промерзшая. Похоронить человека, согласно нашим традициям, означает завернуть его в тюленью шкуру и обложить камнями.
Боль в груди усиливается. Часть меня все еще там, вместе с телом младшего брата. Проклятая гора не отпускает меня.
С губ матери сорвался придушенный всхлип. Она встала и, сгорбившись, словно старуха, вышла из палаты.
* * *
Когда оцепенение первых дней проходит, пребывание в больнице Тасиилака начинает казаться бесконечным. Отвлечь меня смог только звонок Леноры. От дедушки она узнала о «несчастном случае», произошедшем со мной во время похода. Заверив ее, что все в порядке, я спешу разузнать побольше о расследовании.
– До конца еще далеко, – вздыхает Ленора. – Свен проверяет приборы, чтобы выяснить, почему они не засекли айсберг вовремя.
– А что насчет драки на борту во время шторма?
– Моряки единогласно поддерживают капитана. Видимо, Марксу не удастся доказать, что все дело в человеческом факторе.
Я выдохнула с облегчением. Капитан Савич не самый приятный человек, но мне бы не хотелось, чтобы его ошибочно обвинили в крушении судна. Он ничего не мог сделать с духом, которого