Вееро повернулся к Элиссе. Его взгляд смягчился, но голос остался таким же грубым, будто даже нежность не могла сгладить эту хрипотцу:
— А ты, Регентша, помни, тебе не обязательно говорить вслух. Ты можешь молчать — и все равно быть услышанной. В Амуртэе даже безмолвный зов достигает тех, кто умеет слушать. Ты можешь не произносить ни слова, но твое сердце будет звучать громче любых речей.
Элисса кивнула, не сводя взгляда с Вееро. В ее глазах читалась смесь тревоги и решимости.
— Я готова, — произнесла она.
Вееро улыбнулся — тепло, но с оттенком грусти. А потом, уже тише, с тем же грубым, надтреснутым тембром, добавил:
— Тогда пусть начнется твой отбор. И да хранит вас мудрость сердца.
Он шагнул назад — и растворился в воздухе, словно был лишь видением. Но ключи в наших руках продолжали светиться, напоминая: игра началась.
…
[Вееро]
Я смотрю на Каэля — и вижу не просто участника испытания. Вижу… историю.
Он стоит чуть сгорбившись, будто несет на плечах груз, которого никто не замечает. Но в этом изгибе спины — не покорность, а сдержанная сила. Словно он знает: выпрямиться можно в любой миг, но пока не время.
Лицо — будто выточено из лунного света. Четкие скулы, прямой нос, линия подбородка мягкая, но уверенная. В анфас — симметрия, почти нечеловеческая. В профиль — легкий изгиб, который превращает мраморную безупречность в живую, дышащую плоть.
А глаза… О, эти глаза — его тайна. Темно-карие, с золотыми искрами, как угли в глубине пещеры. Они говорят больше, чем он сам. В них — два полюса: пронзительность воина и уязвимость поэта. Иногда кажется, будто он сам боится заглянуть в их глубину.
Волосы — темные, с медным отливом, будто тронутые закатом. Падают на лоб небрежно, но эта небрежность обманчива. Я знаю: за прядью, прикрывающей висок, прячется шрам. Тонкий, как трещина на фарфоре. Не уродство — отметка судьбы. Он не прячет его, но и не выставляет напоказ. Как будто говорит: «Я не идеален, но это моя правда».
Руки… Длинные пальцы, чуть загрубевшие на подушечках. Он крутит серебряный браслет на запястье, когда волнуется. Этот жест — как тиканье часов: молчаливое напоминание о времени, которого всегда мало.
Одежда — многослойная, как его душа. Черный бархат, серый шелк, серебристая вышивка. Не наряд, а доспехи. На плечах — полупрозрачная накидка, колышущаяся без ветра. Она напоминает мне о том, что он — не из этого мира. Или, точнее, он больше, чем просто Жнец любви.
Он говорит мало. Его молчание — не пустота, а концентрация. Каждое слово — как камень, брошенный в озеро: от него идут круги, которые не утихают долго. Когда он смотрит в глаза, это похоже на удар молнии: коротко, ярко, незабываемо.
Я вижу в нем парадокс: хрупкость, которая не ломается; тишину, которая звучит громче криков; красоту, которая ранит, потому что слишком настоящая.
Он — темный ангел, забывший, что он ангел. Его красота — не украшение, а броня. Его молчание — не слабость, а сила, собранная в кулак.
И знаете, что самое важное? В нем есть надежда. Не наивная вера, а твердое знание: даже если мир рушится, можно собрать его заново — по осколкам, по словам, по взглядам.
Я верю в него. Верю, что он найдет путь не только для себя, но и для Элиссы. Потому что Каэль — это тот, кто умеет видеть свет даже в самой глубокой тени. И если кто-то способен пройти через пламя Амуртэи и остаться собой, то это он.
Глава 4
Жалящее пламя и шелк страсти Дамиана
Я сама это начала.
Не ждала, пока кто-то осмелится. Не проверяла, кто первым нарушит правила Амуртэи.
Я решила — и выбрала.
Дамиан.
Почему он? Возможно, потому, что в его взгляде никогда не было подобострастия. Ни тени раболепного восхищения, как у других. Он не молился мне — он спорил со мной. И в этом была своя священная дерзость.
Дамиан требовал. И это пробудило во мне любопытство — почти богохульное.
«Что, если стать просто женщиной — хотя бы на одну ночь?»
Так родилась идея испытания. Испытания их — и меня самой.
Я пришла к зеркальному озеру в час, когда отражения становятся правдивее слов. Знала: он появится.
Он вышел из тени — не спеша, будто знал, что я жду. Остановился в шаге от меня. В глазах — ни вопроса, ни просьбы. Только вызов.
— Ты хотела меня видеть, — сказал он, не здороваясь.
Я улыбнулась. Не ответила. Лишь сделала полшага назад, открывая путь к беседке, где лианы светились, как застывшие молнии. Этого хватило.
Приблизившись, он отметил:
— Ты дрожишь. — Его шепот обволок меня, как дым. — Но не от страха. Ты боишься не меня — ты боишься того, что можешь почувствовать.
Его пальцы коснулись моего запястья — легко, почти невесомо. Но в этом касании была такая сосредоточенная сила, что по коже пробежали искры. Я не отстранилась. Это стало первым знаком.
— Мне не нужно видеть твой голодный взгляд, — произнес он. — Я слышу твое желание. Ты хоть понимаешь, чего именно просишь?
Я шагнула ближе. Воздух между нами сгустился, как перед грозой.
— Знаю.
Он продолжил — каждое слово, как прикосновение:
— Я скажу тебе правду: я хочу тебя. Всю. Без остатка. И я знаю — ты тоже хочешь. — В его голосе не было мольбы. Только уверенность. И это опьяняло. — Ты хочешь грубость?
— Я хочу, чтобы ты показал, что это значит.
Тишина. Тяжелая, как свинец. Потом — его смех. Низкий, опасный, пробирающий до костей.
— Хорошо. Тогда я не спрашиваю позволения.
Я стояла, не двигаясь, чувствуя, как внутри разгорается огонь — не от страсти, а от вызова.
Его пальцы сомкнулись на моем запястье — не нежно, не осторожно. Жестко. Так, что я ощутила пульсацию крови под его хваткой.
— Боишься? — шепчет он, наклоняясь к моему лицу.
— Нет… Не знаю.
— Страх — это приправа, которую ты можешь себе позволить.
Второй рукой он провел по моей шее — не лаская, а отмечая. Его прикосновение было как клеймо, как знак: «Ты — моя». Я вдохнула — и выдохнула с дрожью. Это было иначе. Не тепло. Не нежность. Власть.
Он толкнул меня к стене из черного камня.