- Кто? - не понял Лёкса.
- Марусик и этот... Горка... Что, у них немцев нет?
- Тоже сказал! Как же нет, если немец повсюду. Немцы заставили Горака против нас идти, а он взял и на нашу сторону перешел. И французы такие есть, и немцы...
- Немцы?!- удивился Антось.
- А ты думал. Немцы всякие бывают. Так мне Кузьма говорил. Есть такие, что воевать с нами не хотят, а Гитлер их заставляет. А они все равно не хотят. Коммунисты. Вот теперь они к нам перешли и против Гитлера воюют. Они не хотят войны.
Помолчали мальчишки. Каждый думал о чем-то. Как будто все рассказал Лёкса, но по тому, как он искоса поглядывал на друга, было видно, что ему еще что-то хочется сказать, и притом очень важное. И Лёкса не выдержал:
- Антось, а Антось?
- Че-го? - спрашивает тот, а сам все вертит колесо. Хоть и были у него рукавицы, чтобы не скользили руки по гладкой отполированной палке, но силы Антошкины иссякали.
Увидя это, Лёкса сказал:
- Меняемся. Ботвы подкинь.
И вновь завертелось колесо соломорезки.
- Антось, а Антось? Чего я хотел тебе сказать!
- Ну чего? Говори!
Лёкса все никак не мог решиться. Потом подошел к воротам, выглянул: нет ли кого? Вернулся и тихо сказал:
- А я в партизаны иду!
- Врешь?
- Не вру.
- Побожись.
- Ей-богу!
- Пионерское?
- Пионерское!
Антосю не только что пионером, октябренком не довелось быть, как война началась. И Лёкса один только класс закончил. Но все же друзья считали себя пионерами.
- Когда? - более доверчиво спросил Антось.
- Как только жаворонки запоют.
- В марте, значит,- задумчиво сказал Антошка, про что-то соображая.- А почему, когда жаворонки?
- Кузьма говорит, потерпи чуток, пока холода спадут. А то ведь мерзнут партизаны в землянках. Болеют. Вот недавно один легкими заболел. А в землянках так холодно, что мороз по коже пробирает. Помереть может. Кровью кашляет. Да и раненых хоть отбавляй. Лекарства не хватает. Так вот... Как потеплеет... У меня уже и шапка есть. Показать?
- Покажи.
Лёкса пошел в угол хлева, копошился там, сопел, силясь отодвинуть бочку. Пришлось звать на подмогу Антося. Вдвоем ребята чуть приподняли тяжелую дубовую бочку и, запустив под нее руку, Лёкса извлек что-то завернутое в тряпку. В ней оказалась кубанка из черной овчины с красной ленточкой наискосок. Точь-в-точь как у партизан.
- Вот это да! - восхищенно и не без зависти сверкнули Антошкины глаза.- Но ведь в марте тепло будет...
- Неважно. Это в деревне. А в лесу еще сыро. Мне Пучок шапку сделал за то, что я ему валенки помогал катать. А ленту красную я от Зсськиного платья отхватил. Оно чуток короче стало, да и только, не догадается. Подумает - выросла. Обрадуется еще.
Антось заметно погрустнел. Говорил много и о чем угодно, но о Лёксином уходе в партизаны больше ни слова. Только когда работа подходила к концу, он, жалобно взглянув на Лёксу, робко попросил:
- Лёкса, скажи обо мне Кузьме и командиру. Пусть и меня возьмут. Ладно?
Лёкса, польщенный просьбой друга, намеренно помолчал, набивая себе цену. Его, Лёксу, просят взять с собой в партизаны! Будто он и сам партизан. Так когда-то Лёкса просил Кузьму. Но ведь что ответил Кузьма на его просьбу? Мол, куда тебе! Подрасти. От горшка три вершка. Много вас таких. И как обидно было Лёксе от этих слов! Нет, он не скажет такого своему другу.
- Ладно. Я поговорю. Дай только мне самому партизаном стать.
- А разве ты еще не партизан? Ты уже вон сколько сделал! Полицейского убил, винтовку и гранаты прятал и никого не боялся, а потом партизанам отдал, а Пучок из-за тебя Бисову жену с Первомаем поздравил. Помнишь, тогда, на пасху?
- Полицая не я убивал, а партизаны. Мы с Юзиком только позвали его. А все остальное мы делали с тобой вместе.
- Я сейчас про тебя говорю,- деловито возразил Антошка, скромно решив, что о его заслугах еще рано говорить, так как их не так уж и много.
Когда Антось уходил, Лёкса шепнул ему:
- Считай, что мы уже в партизанах. Вот только бы жаворонки скорей запели!
СМЕРТЬ КУЗЬМЫ
Замер в сумерках заснеженный лес. Набежал ветерок, поворошил верхушки сосен. Но не до шалостей соснам. Как часовые, стоят они и прислушиваются, что на земле делается. Будто знамена в трауре, склонили свои тяжелые ветви ели, в землю глядя, а под ними следы на снегу от крови красные. И ветер, увидя печаль ихнюю, пробежал по этим следам смертельно раненного. И нашел он среди ельника молодого партизана Кузьму. Лежит Кузьма, обняв руками родную землю, своею кровью политую, прижался к ней щекой и слушает. Слушает, как под февральским снегом жизнь могучая пробуждается. Слушает, как травинки, на зиму уснувшие, корешками в землю вцепившиеся, к весне готовятся, стучатся в землю, в рост идти собираются. Слушает, как букашка сонная, зевнув сладко, на бок перевернулась, вот-вот проснется, чтобы на свет белый выползти. Слушает, слушает, слушает Кузьма звуки земли, а сам никогда уже не проснется.
Навеки уснул.
Провел холодной ладонью ветер по его густым волосам, приласкал и полетел дальше, за веточки цепляясь. А те, переняв его тоску, тоже качаются. Улетел ветер в поле горюшко свое развеять. Прилетел - и замер.
Поле то саваном смерти покрыто все. Завернуло снежной простыней мертвые тела. И воронье с глухим карканьем облепило все полюшко, кружит над ним, поживу почуяв. А на