Вот война что наделала.
СТРАШНАЯ НОЧЬ
Ходит беда вокруг да около. А в Хатынь и оком не заглядывает. Скоро два года войне, а костлявая будто стороной Хатынь обходит. Крестом осененная, что ли? Ходит смерть от деревни к деревне, костями-колотушкой, как сторож, гремит, страх на людей нагоняет. Нет, не минует хатынцев беда, придет и их черед. Где ж это видано, чтобы столько кровушки невинной пролилось, а их как будто и не замечает костлявая с косой. Прижались хаты к земле от страха, как настороженные спины зверьков темнеют, к снегу припали. А вокруг лес стонет в ночи. Раскачивает ветер сосны-мачты, а те скрипят, но не падают, крепко за землю держатся. Вьюжная зима все живое замораживает, цепкими щупальцами леденит. Ну и ночка выдалась! Хоть и стара поговорка, что в такую погоду даже собаку хозяин из дому не выгонит, а ведь правда! Кто ж это в такую метель пойдет? Таракан и тот в щель поглубже спрятаться норовит. А что же говорить о человеке! Выйдет в поле - назад не вернется. Завьюжит его, закрутит, с ног собьет, наметет над ним снежный сугроб, заживо похоронит.
Лёкса проснулся в середине ночи, как от толчка: будто позвал его кто-то. Прислушался. Тихо. И вдруг до его ушей долетел далекий крик. Он прорывался сквозь метель, заглушая скрип сосен и вой ветра в трубе. Кто-то кричал пронзительно и жалобно. Лёкса поежился, натянул на голову одеяло, потом все же скинул его и стал вслушиваться в темноту. Опять тот же крик, но чуточку ближе. Как будто кто на помощь звал. Скрипнули полати под Степаном, и он проснулся.
- Степа! -тихо позвал Лёкса брата.- Кто это кричит?
Степан неуверенно ответил:
- Заяц это. Когда испугается, кричит, как дите малое. Бегает взад-вперед и голосит. А может...
- Тише! - прервал Лёкса.
Опять кто-то кричал, теперь еще ближе. На этот раз крик был короткий, как всхлип, и потонул, захлебнувшись в снежном вихре.
- А может, это ветер? - прошептала Адэля.
Наступила тишина. И вот опять завыла вьюга.
И опять до Лёксы донесся голос, хриплый, жалобный, сиротливый... Крик долго звучал высоко, потом замер тоскливо, безнадежно. И столько боли, столько чего-то нечеловеческого было в охрипшем, надтреснутом голосе, что мороз продирал по коже. Крик повторялся через равные промежутки времени, а в паузах еще громче завывал разъяренный ветер. Казалось, он в поединке о кем-то хватает свою добычу, терзает ее и в бешеной злобе швыряет оземь, топчет ее и тихонько скулит, будто посмеивается. Потом все начиналось сначала. Только послышится крик - и вновь ветер терзает свою измученную, обессилевшую жертву. Вдруг, когда все стихло и ветер переводил дух, набираясь сил перед новой схваткой, под окном, выходившим на улицу, послышались чьи-то торопливые шаги. Снег хрустел под ногами. Когда шаги немного удалились, раздался пронзительный крик, от которого кровь в Лёксиных жилах застыла.
- Кри-и-и-и-стя-а-а-а-а- а!..
Где-то завыла собака, должно быть от страха. И вдруг все стихло. И вновь завыл ветер в трубе.
Свист пурги, вой собаки и тоскливый крик еще долго звучали в Лёксиных ушах, отдаваясь болью в сердце. В хате молчали. Все еще прислушивались. Наконец Адэля сказала:
- Это бедная Стэфа. Все дочку кличет, умом повредилась.
- Эх, не жилец она на этом свете. Ходит из деревни в деревню. Не ест, не пьет. От людей бежит. В каждом человеке врага видит,- отозвался Василь. И он уже давно не спал.
- А Гэлькин Бобик уже три дня кряду воет,- сказала Адэля,- морду к небу задерет и воет.
- К пожару это,- пытался объяснить Василь.
- А может, Стэфину смерть чует...- вздохнула Адэля.- Что ей, бедолаге, маяться? Смерть для нее - только и спасение.
- Ведь вот что немец с народом творит...- вздохнул Василь.
- Татка, а что немец с Кристей сделал? - робко спросил Лёкса.
- А то, что и со всеми, сынок. Несколько дней тому...
- В пятницу,- подсказала Адэля.
- Кажись, в пятницу... Немцы селян на дорогу согнали. А на той дороге партизаны завал устроили. Навалили сосен да так загородили, что ни тебе проехать ни пройти, хоть ераплан выписывай. А немцы уже знают: где завалы, там и мины водятся. Уже не один ганс подорвался, разбирая завалы. И придумали ж, душегубы, миноискатели! Мало того что живьем детей в огонь кидать, так еще и мины их искать заставили, гады!
- Разве ж так ищут? Чтоб у них самих кишки по-вываливались! - вставила Адэля.
- Что я и говорю. Для такой работы саперы есть. Они свое дело понимают. Лопатка у них для этого дела есть. А тут приказал фашист, длинный такой, в очках и на одну ногу хромает. И вот этот черт безногий приказал людей к бревну веревками привязать. А потом: "Шнэль! Шнэль! - кричит.- Быстро!" Автоматами они стали людей подгонять. Тянут, бедные, бревно. А оно, ясно, тяжелое. Идут, спотыкаются, падают. Да и страх тот же: а вдруг на мину наступят - и жизни конец. Эдак и умом повредиться можно. Поди, у бедных волосы шевелились от страха. А те знай покрикивают себе. Да еще подвыпили, чтоб совесть совсем заглушить. Гогочут, кнутом подстегивают, если видят, человек из сил выбился. Да.,. Попробуй потяни при всем такое бревно, а оно еще и за корни, за пни цепляется. Дороги сейчас неровные, войной побитые. Вот и тянули они бревно это, пока того... не подорвались...
- Боженька ты мой! - всхлипнула Адэля. Хоть она и знала всю эту историю, но, слушая рассказ мужа, заново все переживала.
- ...и Кристя тоже. Так те, что с правого боку шли, тем ничего. Вот и Стэфа жива осталась, хоть и