А однажды Карабан рассказал, как хатынцы поначалу в землянках жили. Оконце над самой землей, и дня в такой землянке не увидишь. А ночью подойдет волк к землянке и оконце языком лижет. С голодухи, видать. Стекла не было, так вместо него окно бычьим пузырем затягивали. Мутно, а все ж свет какой-то да проникал. Вот и лизал волк этот пузырь. Приходилось лучину жечь, чтобы зверя в лес отогнать. К великой своей радости, узнал Лёкса от Карабана о том, что первым поселенцем в Хатыни был Лёксин прадедушка. Потом уже поселились Мироновичи, Карабаны и все остальные. Узнал он и то, как на Логойщине колхозы создавались. Раньше всех крестьяне в деревне Корень начали. Забрали землю у ксендза да поделили всем поровну на пять бедняцких семей. Вместе сеяли, вместе урожай кимали, потом все делили между собой. Вот так попробовали - хорошо получилось. Всем завидно стало. По их примеру и другие деревни пошли. Потом глядь - и колхоз "Красная заря". Три деревни в него вошли: Селище, Мокрядь и Лавоша. Потом и Хатынь к ним присоединилась.
Много интересного узнал Лёкса о своей Хатыни от Деда Карабана. Ни в одном учебнике истории такого не прочтешь. Но все это Карабан рассказывал до войны. А с того дня, как война началась, неразговорчивым стал, все молчит больше. Лёкса заметил перемену в старике, и всё ж таки ждал от него новых рассказов. И теперь ждал.
Все плетет корзину Карабан, а Лёкса тихо сидит, не уходит. Взглянул Карабан на мальчонку, в его синие, задумчивые, как у матери, глаза, и подумал: "В мать лицом удался. Вот только волосы отцовские, как рожь поспелая. У Адэльки темные". Заглянул Карабан в Лёксины глаза - и понял мальчика, сжалился над ним. Набил трубку самосадом, затянулся и рассказывать стал. А рассказал он сегодня о том, как учились хатынские дети до революции. Школ не было. Полхаты перегородили - в одной половине семья живет, в другой дети учатся. А учитель из Логойска приходил. Платили ему те хатынцы, дети которых учились. А учились те, кто побогаче. Учитель жил у каждого ученика по очереди, ел, пил и спал в его хате. Так из хаты в хату и ходил. А когда всех обойдет, тогда начинал снова по кругу. Жить ему негде было, и плату небольшую от селян получал.
Лёкса слушал затаив дыхание.
- Деда, а это правда, что учеников били? - спросил он.
- Правда. За ошибки наставник "лапой" наказывал. Сколько ошибок сделает ученик, столько раз наставник бил его по ладони.
- А меня не били...- пролепетал Лёкса.
- Так то ж при Советах...- со вздохом сказал Карабан.- Мы, старики, люди темные. А вот вам, молодым, дорогу в грамоту революция открыла. Теперя только бы и учиться... да вот опять война... Будь она неладна. Стар я. А то пошел бы со всеми вместе немца бить. Я ведь революцию еще в пятом году делал, а потом Колчака гнал.
- Расскажи, деда! - прилип Лёкса к Карабану, как пчелка к меду.
Но в это время послышался сердитый крик Адэли:
- Лёкса-а-а!.. Чтоб ты провалился-а-а-а-а!.. Погляди, куры огурцы поклевали-и-и-и!
- В другой раз расскажу. А теперя иди. Мать кличет,- сказал дед Карабан, споласкивая крынку от молока и наливая в нее душистый солнечный мед, над которым роем закружились пчелы.
Ушел Лёкса. А Карабан все плетет корзину, задумавшись, а лыковые хвостики тянутся, тянутся, уводят его память по длинной дорожке в далекое прошлое... Голос Адэли, кликавшей сына, болью отозвался в его сердце. Посмотрел старик в сторону леса, за который каждый день прячется солнце. Глаза Карабана сидят глубоко, и, когда он смотрит из-под нависших бровей, они, как два осколочка ясного неба из-за лохматых тучек, выглядывают и чему-то усмехаются. Спокойные, мудрые глаза. А стоит старику прикрыть веки - и лицо застывает, становится строгим. Карабан закрыл глаза. И увидел себя молодым крепким парнем. Врезался в память тот день, видать, и топором его не вырубишь, в могилу его с собой унесет.
...Тогда солнце клонилось к закату. Тревожно шумел панский лес. Умолкали голоса засыпающих птиц. Нетерпеливо бил копытом конь, привязанный к сосне. Петрусь треплет жеребца по холке: мол, потерпи, недолго осталось ждать. Сейчас придет. Сейчас она придет, Анисья. И мы умчимся отсюда куда глаза глядят, втроем новую жизнь начнем. Но все шумел лес, лишь изредка пискнет пичужка во сне, а Анисья все не появлялась. Давно уже солнце за лес закатилось. Мраком окутало все, вот уже и хаты еле различишь во тьме. Где-то на другом конце деревни сонно проскрипел колодезный журавль. И все стихло. "Нет, не придет. Все кончено. Закатилось мое счастье, как солнце за лес. Только солнце утром взойдет, а мое счастье никогда". И все еще чего-то ждал Петрусь. Не торопился уходить из родных мест. Да