После того как смерть Анисью унесла, Карабан, как только мог, помогал Адэле и ее детям. То медку даст, то корзину сплетет, а в Лёксе души не чает. Догадалась о чем-то Алена. Но как только заикнулась о своей догадке, цыкнул Карабан на старуху, да так, что та больше никогда ему про Анисью не напоминала.
Карабан открыл глаза - перед ним как на ладони лежала Хатынь. Хата Карабана стоит на пригорке, и оттуда все видно вокруг. Ветерок принес горьковатый запах дымка, что струился над Адэлиной хатой,- время к обеду шло. "Старая хата у Василя, новую впору ставить",- подумал Карабан. Кое-где сверкают на солнце свежие срубы домов. Утонула Хатынь в куще садов, а в каждом ульи стоят, и пчелки соты медом наполняют. Вишни и яблони, солнцем разморенные, свесили усталые ветви. Колодезные журавли высоко в небо тянутся, будто облака подцепить хотят. Прясла с пахучей скошенной травой в каждом дворе стоят, уютно жердями поблескивают. А вокруг Хатыни поля колхозные хоровод водят. Гречиха будто розовым платком помахивает, грозит всю деревню кашей накормить, лен зеленым подолом пыль подметает, всех женщин в платья обещает нарядить, а пшеница в желтой блузке колосками важно покачивает: мол, кто откажется от моих пышных белых хлебов! Смотрит лес, обступив поля со всех сторон, на этот веселый хоровод, шумит тревожно и какую-то думу думает...
Очнулся Карабан, тряхнул седой головой, глаза протер, видать, померещилось ему такое - где ж это видано, чтобы все вокруг плясало? Или вздремнул Карабан, или солнцем голову напекло. Он еще раз обвел глазами лес, поля, Хатынь, прислушался к тревожному шуму сосен. "Неужто все это немцу достанется?" - горькая мысль полоснула старика по сердцу. И вновь Карабан принялся за корзину.
НЕМЦЫ
Полуденное солнце припекало что было силы. Подошла бабка Тэкля с полными ведрами на коромысле. Остановилась. Поставила ведра на землю. Смотрит, как искусно заплетает Карабан лыко, какое оно послушное в его руках. Черный котенок белыми, как сметана, лапками ловит лыковые хвостики, шуршащие по песку. Карабан не замечает котенка. Он все плетет и плетет лыко, думая о чем-то своем. Тэкля стояла, смотрела, потом заговорила:
- И не печет, Карабан, на солнце? Хоть бы в тенек пересел... Как бы грозы не было: вон как смалит!
Карабан глянул в сухое, жаркое небо и сказал:
- Пар костей не ломит. Мои старые кости только и погреть. Сколько мне осталось... Поди, немец и до своих лет, богом отмеренных, дожить не даст.
И только это сказал Карабан, как немцы оказались легки на помине. Сперва послышалась губная гармоника, потом донеслась чужая песня. Никогда не слышали хатынцы таких песен. Стали выходить из хат. Прислушались. Немцы, казалось, не пели, а горланили. Гармоника и песня все ближе, громче... И вот из молодого ельника, что на пригорке, со стороны Мокряди, показалась телега. А на ней четыре немца сидят, свесив ноги. Телега доверху нагружена горшками, крынками, корзинами. Лошадь шла сама по себе, поводья тянулись по земле. Видать, немцы были под хмельком. Идет лошадка, ушами стрижет, будто не по душе ей ни песня, ни чужой говор. Идет и косит глазами на телегу и вдруг как понесет с горы! Будто убежать хотела от хозяев новых. Телега опрокинулась. Немцы, вымазанные в сметане и залитые молоком, вмиг отрезвели. Вскочили на ноги и, прихрамывая и ругаясь, подошли к Тэклиным ведрам. Окуная в них руки, стали мыться, чиститься. Потом побежали по дворам собирать продукты, которых они лишились по милости строптивой лошадки.
- А конь-то ведь Прокопа! - сказал Карабан, глядя на гнедого упитанного