Но Свиньин вдруг кладёт руку на её плечо; её одежда влажная, и от неё нехорошо пахнет, но это его не смущает, и он уточняет:
— И главный ваш по кухне Самуил рук приложить к моей еде не поленился?
— Ну, я-то этого не видела, он с Толиком, с поваром, уходил на кухню, когда я сказала, что это диннер для вас. Для гостя. Он у меня ещё спросил: это для приезжего убийцы? И я сказала, что да.
— И что же вам тогда тот Самуил ответил? — интересуется Свиньин.
— Да ничего не ответил, просто ушёл с Толиком на кухню, а потом Толик вынес узелок, и всё, я взяла его и сюда ту ран, — рассказала ассистентка, она безусловно торопилась в столовую и не понимала, почему гость не садится за стол и не приступает к еде, к такой офигенной еде. А тут шиноби её ещё больше удивляет:
— Взращён я в строгости неприхотливой, изысками совсем не избалован. И расслаблять себя диетою подобной не собираюсь впредь. Поэтому прошу вас, дорогая, примите в дар роскошный этот ужин, — он приложил силу, чтобы усадить ассистентку за стол. Силы приложил самую малость, но и этого хватило, чтобы она уселась на стул. — В знак нашей дружбы мне не откажите и кушайте спокойно жабью лапку. Ну а за ней всё остальное ешьте, и пиво пейте, оно мне ни к чему, ведь я не пью спиртного.
— Чего? — девушка явно не понимала, что происходит. Она смотрела на него снизу вверх. — Это, что, всё мне? Это мне есть? — тут она даже испугалась. — Ноу! Нам запрещено есть господскую еду, кэннот. Даже с господских тарелок остатки доедать кэннот. Это кринж…
— Мне нет труда напомнить снова: я вам не господин, я гой, как вы, такой же, — спокойно продолжил Ратибор. Он обвёл рукой стол. — А этот ужин мой, раз выдан мне на кухне. И, как имуществом своим, я им распоряжаюсь. Поэтому прошу вас, ешьте; когда ещё вам так поесть придётся?
— Никогда, — призналась Муми, и всё-таки попыталась встать со стула, но Свиньин удержал её за столом и почти приказал:
— Прошу вас, приступайте, а как закончите, матрасами займитесь; ужасно хочется после дороги долгой на мягком и сухом поспать, расправив вольно члены, и чтобы мокрицы мне при том не докучали, ужасно не люблю я просыпаться во тьме ночной от их укусов ярых.
— Я их выжгу всех, я видела под кроватью жаровню, — обещает Муми. — И матрас подержу над печкой. Как поем, так и начну.
— Вот так мы с вами и договоримся. А я пойду пройдусь. Вернусь не скоро. Уж сумерки давно сгустятся, когда мои шаги вам станет слышно, — он направляется к двери, но там останавливается. — Ещё я об одном вас попрошу. Вы за имуществом моим следите. Копьё и торбу брать с собой не буду. Но вас хочу предупредить, что ценность они большую для меня имеют. Вот, в общем-то, и всё. Я с вами не прощаюсь.
Он жестом: «сидите, пожалуйста» не дал ей встать из-за стола и вышел на улицу, прикрыв за собой дверь.
⠀⠀
*⠀⠀*⠀⠀*
На самом деле Ратибор очень даже хотел есть, просто у него никак не шли из головы слова старшего его товарища Ореста Солёного, который поступил необыкновенно щедро, пригласив его, совсем юного шиноби, себе в помощники и предложив ему притом ровно половину из того неплохого гонорара, что обещал выплатить наниматель за это задание.
«Внимательнее будь и жди подвохов».
Поэтому он и отказался от роскошного ужина. Такого изысканного ужина, которого у него никогда не было в жизни. И теперь, чтобы не ложиться спать голодным, он решил покинуть резиденцию кровной мамаши и выйти в город. К тому же его сенсеи всегда учили, что если приходится действовать в какой-то местности, эту местность обязательно нужно изучить, хотя бы для того, чтобы знать пути отходов и знать, где можно затаиться, спрятаться, если что-то пойдёт не по плану. Причём местность нужно изучать и днём, и с наступлением темноты, чтобы ночью не натыкаться на те сюрпризы, которые днём сюрпризами не являлись. Также неплохо завести себе какую-никакую агентуру. В общем, шиноби не только собирался поесть, он рассчитывал ещё и оглядеться на местности и понять, что она из себя представляет, во всяком случае, на первый взгляд. И поэтому Ратибор уже вскоре был у ворот резиденции, где, как он и полагал, проскользнул незамеченным и големами, и высоким привратником Кисой, что дремал под дождём у облупившейся стены забора.
Вечер тем временем уже близился, да и тучи висели низко, туман полз от близлежащих болот, но едва Свиньин отошёл от забора резиденции, то среди телег и всякого торгового люда, какого было много у дороги, он заприметил одного человечка. Не то чтобы это был какой-то особенный человек. Нет, человечек как раз был вида самого затрапезного. Сутулый, худой, с кадыком… Мокрая одёжка, шляпка — драный по полю котелок, щетина трёхдневная, рубаха грязная, ботиночки видавшие виды. Ничем, в общем, не примечательный был человечек, на которого плюнуть бы, да и пойти дальше. Но вот в чём было дело. Едва Свиньин вышел из ворот, едва обвёл привычным тренированным взглядом местность на предмет опасности, как тот мужичок и попался ему на глаза, выделяясь своим бездельным пребыванием на торговой улице среди всякой шушеры и злых к вечеру возниц.
Ратибор зафиксировал его — вор или скорее наводчик у воров — и пошёл вдоль домов той улицы, по которой уже шёл в поместье мамаши Эндельман, но которую в первый раз разглядеть толком не смог. Теперь же молодой человек проходил мимо приличных домиков под хорошими крышами и читал вывески: «Пумкин. Охраняемые склады», «Цербер. Кредиты без залога», «Векслер. Адвокат: Убийства с отягчающими. Похищения. Расчленения. Вымогательства». А один из домов даже на этой фешенебельной улице выделялся своей респектабельностью и трудно скрываемым шиком; выкрашен он был белой краской, а на больших его окнах висели тяжёлые кованые решётки. И на его невысоком заборчике красовалась шикарная медная табличка всего с тремя словами. И они были такими: «Левинсон. Медицинская практика».
«Возможно, это личный врач мамаши! — сразу решил юноша, останавливаясь у ворот красивого дома. — И дом его шикарный не зря построен у ворот поместья. Врач кровной матери всегда быть должен рядом. Мамаша ведь давно не молода, лет триста ей, поди, уже, не меньше».
И тут он кидает