— Так просто он не сдохнет, уж ты мне поверь, — скривив губы, проговорил Ян. — Он нам всю свою жизнь рассказать успеет, если потребуется.
Я осторожно активировал «биокоррозию» и разжал правую ладонь. До сих пор при использовании этой атаки я всегда старался выплеснуть из себя как можно больше энергии, и как можно быстрее. Впервые передо мной встала задача произвести минимальную единицу атаки, распространение которой можно было бы контролировать. Из пор на коже выступила смертоносная дымка. И я всей пятерней буквально впечатал ее в лицо «ангелу».
— Надеюсь, что угадал с дозировкой, — пробормотал я.
Кожа на его лбу и щеках начала расползаться. Парень завыл, схватившись руками за свое разлагающееся лицо. И кисти тут же покрылись язвами, которые на глазах начали вскрываться, будто кожу разъедало кислотой.
«Ангел» издал звук, который трудно было назвать человеческим. Это был не крик, а булькающий, хриплый вой, рвущийся сквозь спазмированное горло. Его тело начало биться в конвульсиях с такой силой, что даже Ян едва удерживал его. Глаза выкатились, полные невыносимой агонии. Разложение неумолимо расползалось по всему его телу.
Ян подхватил с земли выпавший у нападавшего черный нож и распорол ему куртку на груди, открывая под ней уже обнажившийся кровавый рисунок мышц. И резко, жестко прижал открытую ладонь к грудине, прямо над сердцем. От руки Данилевского не исходило никакого свечения или прочих визуальных эффектов, но я почувствовал странную вибрацию в воздухе. Конвульсии «ангела» не прекратились, но стали более ритмичными, менее хаотичными. Развитие биокоррозии затормозилось. Плоть продолжала мертветь и осыпаться, но теперь это был контролируемый, неумолимый процесс, а не мгновенный каскадный распад. Ян искусственно поддерживал в теле жертвы основные жизненные функции, не давая ему отключиться от шока, заставляя каждую клетку его мозга чувствовать агонию.
— Что вы тут охраняли? — голос Яна был низким, монотонным, безжалостным. В нём не было ни гнева, ни торжества. Только холодная, хирургическая необходимость. — Говори, и боль прекратится.
— «Ангелы» не предают! — прохрипел боец, извиваясь под рукой Яна.
— Как скажешь, — спокойно отозвался тот. — Мы подождем.
И мы подождали.
Через пару минут «Ангел» уже не мог выть. Он хрипел, пуская кровавые пузыри изо рта. Взгляд метался, не в силах сфокусироваться хоть на чем-нибудь. В глазах не осталось ни ярости, ни ненависти. Только первобытный, всепоглощающий ужас перед тем, что смерть может быть не концом, а бесконечно длящимся кошмаром.
А потом глазные яблоки лопнули и потекли по щекам.
Такое себе зрелище.
— Убей!.. — прохрипел парень, содрогаясь в конвульсиях.
— Как только ты скажешь нам то, что мы хотим услышать, — холодно ответил Ян.
— Ка… катаком… бы… — выдавил он, и слово вышло похожим на предсмертный хрип.
— Где? — давление ладони Яна на грудь усилилось.
— Дере… во… расщеплён… — каждое слово давалось ему нечеловеческим усилием. — И чёрный ва… лун… Там… на север… Километра… Три… ОТПУСТИ!..
Последнее слово было уже чистой, животной мольбой.
Ян едва заметно кивнул. Дело сделано.
— Хорошо. Теперь спи, — сказал он и убрал руку.
Как только исчезла искусственная поддержка, тело «ангела» дернулось в последней, финальной судороге. Он просто обмяк, наконец-то найдя в небытии избавление от боли.
Тишина, наступившая после, была оглушительной. Только ветер шелестел в голых ветвях. Ян тяжело поднялся, стиснув зубы от боли в раненом плече. Его лицо было землистым, на лбу выступил холодный пот. Он посмотрел на свою руку, которой только что удерживал жизнь в агонизирующем теле, потом на труп. Зачерпнул снег, растер между ладонями.
Я сплюнул в сторону собравшуюся во рту горечь. И наконец спросил:
— Ты как?
Данилевский мрачно усмехнулся.
— Забавно. Думал спросить у тебя примерно то же самое.
Я посмотрел на Янa.
Он на меня.
Как будто с нас обоих тоже только что сползла кожа, и теперь мы видели нутро друг друга совершенно без прикрас.
Снег вокруг нас был красным.
Я понял, что сильно недооценивал Данилевского. И мало знал.
А он понял, что меня таким не удивить.
Гордиться тут было совершенно нечем, но что поделать. В аду святых нет. Здесь даже у ангелов крылья отрубленные и чужие, и носят их, как добычу, у пояса.
— Тебе нужно рану перевязать, — сказал я, наконец.
— Не имеет смысла, — ответил Данилевский. — Она уже затягивается.
Он сделал в сторону несколько шагов, покачнулся. И устало сел на поваленный гнилой ствол.
Поймав мой встревоженный взгляд, пояснил:
— Хорошая вещь эта реанимация, только сил много отнимает. Но это того стоило. Теперь мы точно знаем, что и где стоит поискать… Можешь подать мне рюкзак?
Я кивнул. Подхватил рюкзаки, прикусив губу при наклоне, и уселся рядом с Данилевским, стараясь держать спину максимально прямо. К счастью, откат за сверхскоростной рывок мне не прилетел, но бок болел на каждом движении и вдохе.
Все-таки близняшка хорошо мне по ребрам каменной клешней заехала. Теперь с этим маяться пару дней, прежде чем регенерация все заштопает.
Ян расстегнул боковой карман своего необъятного мешка и вытащил небольшую флягу. Снял крышку, сделал несколько глотков и молча протянул мне.
Во флажке был разбавленный спирт.
Я тоже сделал пару глотков и вернул ему флягу.
— «Ангелы» вернутся, — сказал я.
Данилевский кивнул.
— Однозначно.
— Надо бы поспешить.
Ян снова глотнул обжигающей ледяной жидкости.
— Мне нужно еще минут пятнадцать, отдышаться, — сказал он.
Я кивнул.
— Да. Мне тоже.
Он снова протянул мне фляжку. Я отрицательно покачал головой.
— Мне хватит. А вот пожрать очень хочется. Аж колени трясутся. Много энергии потрачено. Надо отдать должное «ангелам» — бойцы у них сильные.
— Согласен.
Ян покопался в своем скарбе и вытащил две большие банки риса с тушенкой.
Мы сидели посреди недавнего поля боя, окруженные трупами, и жадно наворачивали кашу. Каждый сосредоточенно думал о чем-то своем.
Наконец, отставив опустевшую банку, я сказал:
— Должен признать, что ты в поле справляешься значительно лучше, чем я — в гостиных.
Ян усмехнулся.
— Меня очень своеобразно воспитывали. Пользоваться оружием я научился прежде, чем носить костюмы и улыбаться тем, кого хочется придушить. А тебе, как я вижу, компания свежих трупов аппетит не портит?
— Вообще я брезгливый. Но умение есть, как и спать, практически в любых условиях — жизненно важная необходимость. Иногда пожрать — это как укол антибиотика себе сделать. Просто нужно, и все.
Взгляд Яна застыл на дне его опустевшей банки из-под консервов.
— Это все правильно… Но не меняет того факта, что вообще-то это ненормально. Ты не думал об этом? Что в погоне за выживанием мы теряем человеческий облик? Я сейчас не конкретно о