— Зачем ты здесь?
Я сжимаю кулак на подоле футболки и дергаю ее через голову, пытаясь успокоить свой пульс. Он враг. Он в ярости. И он наполовину раздет.
Возьми себя в руки, Рей!
— Твой брат только что задал мне тот же вопрос. Учеба, — отвечаю я сладким голосом, будто это не худшая идея из всех, что у меня были как минимум за неделю.
Я расстегиваю лифчик, бросаю его на скамью и одним движением снимаю штаны. Трусики остаются. Нельзя давать людям все, что они хотят.
Наши взгляды сталкиваются, а затем одновременно опускаются. Боксеры, такие же, как я видела в его комнате. Тело натягивается, во рту пересыхает, когда я делаю шаг ближе. Воздух между нами наэлектризован, насыщен невысказанными вещами, разговорами о нашем прошлом, всем случившимся.
— Ты был прав, — говорю я ему. — Это мой первый раз, — я киваю в сторону источника за его спиной. — Так что давай — научи меня.
Его лицо становится смертельно бледным, а через несколько секунд багровеет до огненно-красного цвета.
— Это скорее то, чему учишься по ходу дела, — наконец говорит он, его голос грубый, он проскакивает по внезапно похолодевшему воздуху и ударяет меня в лицо с такой силой, что я задерживаю дыхание. — Я вхожу.
Он отступает к источнику, его карие глаза темные и не мигающие. Само по себе это уже достаточно нервирует, но к этому добавляется то, что он не отрывает от меня взгляд, вызывая тепло внизу живота… Он пытается запугать меня?
Ну что ж, я здесь. Я голая. Неужели он правда думает, что я так легко сдамся?
И тут до меня доходит. Он не пытается меня запугать.
Он бросает мне вызов.
Его ноздри снова раздуваются, челюсть напрягается, и он сглатывает, как будто пытается сдержаться, чтобы не сказать что-нибудь. Я списываю это на его ненависть и абсолютную уверенность в том, что я здесь не из благих побуждений.
Мой пульс учащен, дыхание слишком поверхностное, пока я смотрю, как он исчезает в тумане, поднимающемся от источника. Утреннюю тишину нарушает лишь звук воды, когда он погружается в нее. Никакого давления, никакой паники. Я могу это сделать.
Следую за ним, осторожно ступая по каменистой тропе, пока не дохожу до края небольшого источника. Я не люблю воду. Никогда не любила. С детства меня мучают кошмары о том, что я тону. Вероятно, это результат того, что Один в детстве бросил меня в глубокий бассейн особняка. Его метод воспитания буквально сводился к «утони или выплыви». Но этот водоем не вызывает обычного судорожного чувства ужаса в животе, вода прозрачная, я вижу камни, выстилающие стены и края. Прохладный воздух касается обнаженной кожи, но в тот момент, когда я погружаюсь в воду, меня накрывает тепло.
Что я, черт возьми, делаю?
Слово «безрассудство» даже близко не описывает это, я, должно быть, схожу с ума… зная, на что он способен.
Мне нужно приблизиться, но сейчас я уже слишком близко, и слишком рано для моего плана.
Я здесь всего один день, а уже купаюсь нагишом с врагом.
Теперь, когда достаточно близко, чтобы я снова могла видеть его, замечаю, что глаза Арика закрыты, выражение лица нечитаемое. Я почти голая. Он почти голый. И совершенно невозмутим. Не знаю, должна ли я обижаться или быть благодарной за то, что он ничего не сказал.
Между нами повисает молчание, тяжелое от невысказанного вызова.
Я открываю рот, но, прежде чем успеваю заговорить, его голос разрезает тишину.
— Тссс, — его голос низкий, предостерегающий. — Это тихое место. Если будешь шуметь, тебя могут съесть.
Я закатываю глаза и брызгаю на него водой, внутренне умирая от возможного двойного смысла.
Его реакция мгновенная. Глаза распахиваются, темные, напряженные, и в следующую секунду меня толкают к илистой стенке источника, моя спина прижимается к скользкой поверхности.
— Повтори, — его голос звучит вызывающе. Угрожающе. Он наклоняет голову набок. — Мне понравилось.
Его взгляд скользит к моим губам.
Я стараюсь не реагировать, но с Ариком это невозможно. Я хочу задать ему вопросы, копнуть поглубже, по личным причинам, и потому, что это единственный способ, который мне доступен.
— Ты терпеть не можешь, когда тебе бросают вызов.
— Нет, я никогда не отступаю перед вызовом. Я ненавижу проигрывать, — быстро отвечает он, и взгляд немного смягчается. — И, хотя, возможно, я смог бы простить тебя, сразу предупреждаю, твоего отца я не прощу никогда.
— Это непростительно. Все это, — и это правда. То, что сделал мой отец, то, что произошло во время войны, в которой, насколько помнит Арик, его род не принимал участия… все это непростительно.
Он вздыхает.
— Да, но все, о чем я могу думать, это: «черт, губы моего врага выглядят такими мягкими, что я должен позволить себе хотя бы на секунду их укусить».
Это часть моего плана, но его слова не должны заставлять мою кровь закипать. Я закусываю нижнюю губу и представляю, что это он.
— Что тебя останавливает?
Его взгляд перемещается от моих губ и обратно к глазам.
— Верность, — он снова склоняет голову. — А тебя что останавливает?
— Самоконтроль.
Он наклоняется и касается губами моего уха.
— Удивлен, что у тебя вообще что-то от него осталось после жизни с Одином.
Я замираю. Даже зная, что он спит, я шокирована тем, что он называет моего отца Одином, не осознавая силу этого имени.
— Так будет весь семестр? — спрашиваю я, тяжело дыша.
Он отстраняется.
— Скорее всего.
— Ты злишься из-за этого?
— Повторюсь, я люблю вызовы. К тому же, я думаю, что ты не справишься с Эндиром и особенно с моей семьей. Я знаю, что ты здесь не просто так. Хочешь подобраться к нам и узнать все наши секреты? Пожалуйста. Но чем ближе ты подбираешься ко мне, тем ближе подбираюсь я к тебе. Так что будь осторожна.
— Мм, ладно, — я киваю. — Приму твой совет к сведению.
Я снова прикусываю губу, жар скапливается внизу живота, пока он смотрит. Сердце колотится, и, отбросив осторожность, я снова брызгаю каплями воды ему в лицо.
— Упс, — тихо бормочу я. — Я поскользнулась.
Медленная, коварная улыбка изгибает его губы. Его рука исчезает под водой и касается моего бедра. Я снова замираю, пульс учащается, когда его пальцы медленно и намеренно скользят вверх по изгибу моей талии, по ребрам, пока его ладонь не оказывается на моем горле.
А затем его губы оказываются на моей шее. Теплые и решительные.
Не осторожные, не пробующие. Будто бы он знал, что они окажутся именно там. Дыхание застревает