— Я так понимаю, переговоры прошли не по плану, — сказал Валентин. Голос его из-под кольчужной маски звучал глуховато.
Мама отвернулась с независимым видом:
— Я работаю над этим. Скоро всё будет.
Валентин хмыкнул.
— Нет, правда будет! Теперь, после столь откровенного нападения, можно призвать на помощь Золотую Илян. Вдвоём мы их быстро продавим. Увидишь.
Вот теперь Нотар кивнул, принимая её слова без тени сомнения. Движением закованных в броню коленей развернул коня, оказался вдруг прямо передо мной. Наклонился, обхватил за талию и единым движением усадил перед собой. Я даже понять ничего не успела, только полыхнули коротко болью несчастные рёбра.
Ай, господин комит! Предупреждать же надо!
Я выдохнула, глотая рвущееся с языка нецензурные восклицания. Оказалось, что сидеть верхом — это высоко. И не очень удобно. Под ногами скользила гладкая, покрытая стальной чешуёй попона, закрывавшая коня по самое брюхо. Уцепиться решительно не за что, а земля осталась вдруг далеко внизу. Падать второй раз за день решительно не хотелось.
Валентин рукой в железной перчатке обхватил меня поперёк живота, прижал к себе. Неуловимым движением развернул скакуна. Пустил его шагом, затем и рысью.
Мама вздохнула. Крутанула свой меч, что сверкнул последний раз в лучах красного солнца и растаял, будто и не было. Айли пнула в досаде разлетевшийся по песку пепел, посмотрела на свои тапки. Мягкий войлок было уже не спасти никакой стиркой. Мама сбросила обувь и босиком побежала за нами. Догнав, ухватилась за стремя и дальше двигалась рядом. Темп она держала без заметных усилий.
— Как ты, Оля? — спросила Айли на бегу, с лёгкостью сохраняя ровность дыхания. — Сильно помяли?
— Терпимо.
Каждый шаг коня отдавался болью в груди. Но не острой, а так, будто сдавливало старые синяки. Вроде не сломаны рёбра. Хотя, кто их знает.
Мы покинули прибрежную полосу и двигались сейчас по каким-то задворкам, мимо гаражей, складов, кривых заборов. Горы старых покрышек, развалившийся автомобиль, строительный мусор. В мягком сумраке множились тени, создавая картину серости и запустенья. Фонари то ли были разбиты, то ли просто отключены.
Из прохода меж гаражами вдруг выскочила местная фауна. Тройка смутно знакомых и явно запойных мужиков: расплывшиеся фигуры, дёрганые движения, небритые рожи. Валентин придержал коня, чтоб не затоптать ненароком. Но, судя выражению лиц, ни столь великолепного всадника, ни застывшей в его объятиях меня, эти трое не замечали. Взгляды их были направлены исключительно в сторону мамы. И ничего хорошего не обещали.
— О, синеглазка, — расплылся в улыбке высокий и чернобровый, — а мы-то тебя искали! Всё думали, как пересечься!
— Послание надо Леснику передать, — решительно влез пузатый крепыш в грязной кожаной куртке. — Серьёзных людей огорчил твой бывший. Очень серьёзных. Не надо было так делать.
— Вот ты и будешь посланием, — хохотнул держащийся в тени третий, о котором я могла сказать лишь, что одет он в вытянутый на коленях спортивный костюм. — Всё передашь! Очень доходчиво!
Лесник — старое, ещё с войны, прозвище папы, это я знала. И ситуация выглядела совсем нехорошей. Следовало бы испугаться. И я даже и испугалась, но…
Посмотрела на заулыбавшуюся радостно маму, на то, как она подалась вперёд, в предвкушении разминая руки. На пропивших все мозги идиотов, что теряли наглость с каждым уверенным шагом Айли из Чёрного камня.
Валентин прижал меня чуть сильнее и плавно развернул коня. Объехал по дуге всю эту нетрезвую шайку, без малейших колебаний оставляя напарницу позади. Я оглянулась, пытаясь разобрать, что же там происходит.
Пузатый, в грязной куртке, подался вперёд и ощерился, в руке его возник нож. Внушительный, чуть ли не целый тесак. Айли рассмеялась, и смех её полон был искренней радости:
— Как хорошо! — с нежностью пропела моя любимая мама. — Мне так хотелось зверски кого-нибудь расчленить, а всё было нельзя. И тут пришли вы!
У правой руки её воздух словно бы загустел. Сверкнул отражённым бликом, точно сияние первой звезды отразилось от лезвия.
Я отвернулась. Комит Нотар пришпорил коня, срываясь в галоп.
До дома мы доскакали быстро. Валентин легко спешился, подхватил меня, в парадную внёс на руках. Я поверх его плеча наблюдала, как туманом растворяется в сумерках призрачный скакун — видимо, до тех пор, пока вновь не понадобится стражу грани.
Добравшись до ванны, я сбросила мокрые тряпки и залезла под душ. Как же хорошо, что дали горячую воду. Чудилось, что я продрогла насквозь, до самой души. И не оттого, что искупалась в холодном озере. Нет, не оттого.
Когда вылезла, наконец, наружу, мама уже сидела на кухне. Смаковала горячий чай с плюшками. Лицо её было спокойно, взгляд ровен, на губах змеилась благожелательная полуулыбка. Одета она была всё в тот же домашний халат поверх шаровар. Я невольно скользнула взглядом по рукавам — нет, никаких пятен крови, всё чисто.
Айли налила чаю в ожидавшую меня пустую чашку и жестом пригласила садиться.
— Итак, — склонила она голову набок. — Вернёмся к нашим баранам. Что ты решила?
И да, решение я действительно приняла. Потому что мне с предельной чёткостью дали понять: врагам наплевать, из какого ты мира. Собственно, враги даже не обязаны явиться из далёких волшебных пределов: у нас здесь и своих уродов хватало. Встреть та троица на узкой дорожке не Айли, а меня, и история эта закончилось бы, не начавшись.
Безопасность и покой не обрести, просто прячась от своего наследия. Угрозы есть везде. И всегда. А значит…
— Я должна стать сильной, — произнесла это вслух. — Как вы мне все и твердите: и ты, и комит Нотар, и папа. Я должна стать сильной, а значит, поеду в Лицей. И постараюсь взять всё, что мне смогут там дать.
Мама улыбнулась. И отсалютовала мне чашкой с чаем.
Глава 20
Разумеется, всё было отнюдь не так просто: сказал — и свершилось. Для начала, с утра пораньше я поняла, что потеряла свою заветную брошь, со всеми подвесками.
Ну, блин. Так получилось. Обстоятельства непреодолимой силы.
Мама довод не приняла.
Это был грандиозный скандал. И катастрофа, конечно, но прежде всего — скандал. Айли отчитывала меня голосом звенящим и ровным, от которого хотелось провалиться сквозь пол и забиться за плинтус.
Мама оборвала себя на полуслове. Выпотрошила папины полки на предмет автомобильных и навигационных карт,