— То есть, — осторожно уточнила я, — профессиональные клятвы не нарушают?
— Нарушают, конечно, — с удивлением посмотрела на меня мама. — Просто стараются не попадаться. И ради репутации идут буквально на всё.
Я слепо тыкала иголкой в платок, пытаясь переварить услышанное.
— Помимо клятв есть ещё заверенные печатью силы договоры, — вспомнила мама. — Это другое, но суть всё та же: ты ничего не подписываешь. Ясно? Не достигнув полного совершеннолетия, ты не можешь ничего подписать. И предлагать тебе это никто не имеет права. Запомни.
— Да, мама.
— Если попытаются сказать, что ты там кому-то что-то должна, знай: нагло врут. За тебя не давали никому клятв, не подписывали договоров. У тебя, лично, ни в одном из миров долгов нет.
— Я поняла.
— Вот и славно, — мама поднялась на ноги, встряхивая белеющее кружевом платье. — А теперь подойди. Я вплела в рукава расширенное пространство: объём скромный, с дамскую сумку. Тебе с бо́льшим пока и не совладать. Смотри, в скрытый карман прячу ножницы. Протяни руку. Чувствуешь контур? Сосредоточься, как перед зеркалом Ауда. Представь, что хочешь достать: тяжёлый металл, заточенные лезвия, руны на кольцах. А теперь — тяни!..
Я потянула — и едва не осталась без пальцев. Металл раскалился от излишне вложенной силы, и, конечно, ожёг неумелую руку.
Ну, кто б сомневался, что просто не будет. Но оно того стоило: вытаскивать всякие штуки из рукавов, вот будет круто! Я сосредоточилась, представила, направила силу на кончики пальцев. Тонкой нитью. Дозировано. Потянулась…
И раскроила ладонь зачарованным лезвием.
— Да чтоб их!
— Внимательнее, Ольха моя! Здесь нужно внимание.
Да куда уж!.. Ладно. Неважно. Работаем.
* * *
В последний день лета вернулся отец. Усталый, осунувшийся, и мрачно чем-то довольный. Обнял коротко — и тут же, прямо в прихожей, обнаружил у меня на предплечье новые ножны. В теории — невидимые и неощутимые.
— А это ещё что? Покажи!
Глядя на предъявленный нож — а особенно на то, как я его неуклюже держу — хмыкнул:
— И зачем? Ты ж им только зарезаться можешь! Айли, ну ёлки же палки! Какой прок давать ребёнку оружие, если пользоваться им она не умеет?
Мама ворчливо нахохлилась.
И да. Последний день дома я занималась тем, что упражнялась с ножом. Папа показал правильный хват и гонял меня, пока в глазах не стало двоиться. Стоять, держа в руке нож. Бежать, держа в руке нож. Прыгать, падать, кувыркаться и уходить от ударов, сжимая в ладони холодное, злое, опасное. Затем приказал самой нападать, и стало совсем уже кисло.
В постель этой ночью я рухнула, точно павшее под ударами шторма юное деревце. И никакие сны до самого утра мне не снились.
* * *
А потом наступило 1 сентября. Суета у ванной, платье, корсет, шнуровка. Разбитая чашка, неудачная причёска, нервы и сборы.
Перед выходом мама протянула мне круглую брошь: серебряный змей свивался кольцом, изгибая свой хвост. Я посмотрела недоумённо. Смутно припомнила, как мне вручали её в залитом кровью ритуальном зале. Коснулась булавки с золотыми подвесками, которой заколот был укутавший плечи парадный плащ. Не стала пока брать в руки новую фибулу:
— Мне надо надеть её?
— Тебе надо всегда иметь её при себе. Это и концентратор энергии, и кошелёк, и пропуск, документ. Но брошь, пожалуй, сегодня менять не будем. Если всё равно суждено быть змеёй, так лучше гремучей.
В ладони мамы серебро поплыло, обернувшись кольцом-печаткой с тем же змеиным узором. Я надела его на палец, повертела. Украшение село на руку надёжно и прочно. Оно ощущалось как что-то полезное, функциональное и очень добротное. Ладно. Пусть будет.
Я, честно сказать, думала, что в волшебный мир мы будем уходить зеркалами. Ну, логично же: я уже знала, что в крепости Гнева выделен для этого специальный, вынесенный за стены павильон. Но родители на вопрос снова безмолвно переглянулись. Мама поморщилась.
— Из портального зала тебе пришлось бы дважды в день проходить через весь Нижний двор, вместе с толпой, что таскается на службу в приказы. Мало ли что может случиться. Я договорилась, чтоб тебе открывали врата в Тихий парк. Там посторонних не будет.
Вместе с родителями мы спустились во двор. Прошли по пустынным, лишь начавшим просыпаться переулкам.
Навстречу попалась неопрятная женщина с усталым, желтоватым лицом. За руку она тащила крошечную первоклашку, ясноглазую и очень ухоженную. С ранцем, с парой белых огромных бантов, с букетом гладиолусов выше своего роста. Взгляд замученной матери скользнул сквозь нас не замечая. А вот девочка потом с любопытством оглядывалась.
Раннее утро было по-осеннему свежим, свет — прозрачным и каким-то хрустальным. Он очень чётко обрисовывал старые стены, неряшливую зелень, разбитый асфальт. В воспоминаниях детства родной городок был холёным, точно на праздничной открытке красивым. Чистым. Когда он успел превратиться в унылое захолустье?
— Кого там назначили в Лицее новым директором? — вдруг вспомнил Борис.
— Не знаю, — мама нахмурилась. — Какие-то у них были проблемы. Сегодня на церемонии начала учебного года представят.
Каблуки её решительно и непреклонно цокали по покосившимся плитам.
Мы вышли к знакомому, полузаброшенному причалу. «Одна песня» покачивалась на волнах в своём облике потрёпанного жизнью баркаса.
— Мама? — я остановилась, судорожно вцепившись в отцовскую руку. За другим плечом ощущалось надёжное присутствие Валентина.
— Я отдаю свою прелесть тебе, — просто сказала Айли. Наклонилась, прикоснулась к обшарпанному дереву ладонью. — Все настройки завершены, она уже знает тебя и знает маршрут, до крепости Гнева домчит минут за пятнадцать. Поднимайся на борт. Владей.
— Постой. Ты разве не едешь? А комит Валентин? Я правда плохо умею управлять судном! — попыталась воззвать к разуму я. Оглянулась в поисках поддержки на папу, но Борис лишь покачал головой.
— Она управится с собой сама, — постановила Айли, и выражение в её синих глазах было мечтательным и немного тоскливым.