Две полоски.
В голове воцарилась оглушительная, ледяная тишина. Все мысли, все страхи, все надежды — все смешалось в один сплошной гул.Боги...
Я даже первый год Академии не закончила...
Я поднялась на дрожащих ногах, едва чувствуя пол под собой. Открыла дверь и вышла к Дане. Она сидела на моей кровати, но вскочила, увидев мое лицо. Ее взгляд упал на тест в моей руке, и она тихо ахнула, прикрыв рот ладонью.
— Ни слова, — прошептала я, и мой голос был хриплым и чужим. — Рэю. И братьям. Ни слова.
Дана молча, серьезно кивнула. В ее глазах читался не просто шок, а обещание. Она понимала. Понимала весь масштаб катастрофы... или чуда, которое только что случилось в этой комнате. И она была на моей стороне. Я опустилась на кровать рядом с ней, все еще сжимая в руке тот маленький кусочек пластика, который только что разделил мою жизнь на «до» и «после».
Дана вздохнула, пытаясь разрядить обстановку, но ее голос все еще дрожал:
— Ну, судя по всему, в феврале ты забеременела... Рожать, значит, в ноябре где то... — она сделала паузу и слабо улыбнулась. — Вот тебе и подарочек Рэю на день рождения.
Я нервно хихикнула, чувствуя, как по щекам катятся слезы — смесь паники, неверия и дикой, щемящей нежности.
— Да... — прошептала я, глядя на тест. — То, что напоминало бы ему обо мне... и о нас.
В ее шутке была горькая правда. Это был не просто подарок. Это была сама жизнь. Наша жизнь. Спутанная, сложная, полная боли и страсти, которая теперь навсегда будет связана крошечным существом. Его щенок. Наш ребенок. Наследник двух кланов, зачатый в огне нашей войны и рожденный в нашем перемирии.
Дверь в комнату с грохотом вылетела с петель, и на пороге, заслонив собой весь свет, стоял он. Рэй. Дышал тяжело, в руках — огромный контейнер, от которого шел дымок и божественный запах шашлыка.
Мы с Даной взвизгнули от неожиданности, прижавшись друг к другу.
Но он не рычал. Не кричал. Его голос прозвучал на удивление тихо и... мягко.
— Лиля... шашлык.
Я нервно хихикнула, истерический смешок вырвался из пересохшего горла. И в этот момент его взгляд, скользнув по моему лицу, упал на то, что я все еще сжимала в дрожащей руке. На тест. С двумя яркими, неоспоримыми полосками.
Я видел, как его лицо побелело. Буквально. Все его могучее тело дрогнуло, ноги подкосились, и он с силой оперся плечом о дверной косяк, чтобы не рухнуть. Контейнер с шашлыком опасно накренился в его руке.
Он смотрел на тест, потом на меня, и обратно. Его рот был приоткрыт, но звуков не издавал.
— Я... — его голос сорвался в хриплый шепот. — Я еще... отбивную взял... и мясо с кровью... для тебя...
Эти дурацкие, бытовые слова, вырвавшиеся у него в самый неподходящий момент, прозвучали так нелепо и так трогательно, что у меня снова навернулись слезы. Он, Рэй Багровый, наследник клана, только что узнавший, что станет отцом, первым делом сообщил мне, что позаботился о моем рационе. И в этом был весь он. Дикий, неподготовленный, ошеломленный, но уже инстинктивно пытающийся заботиться. Обо мне. И, как теперь выяснилось, о нашем ребенке.
Дана, не говоря ни слова, с понимающим видом проскользнула мимо Рэя в коридор, оставив нас одних. Дверь, висевшая на одной петле, тихо захлопнулась.
А Рэй, словно ураган, накрыл меня. Он не просто обнял — он обвил меня руками, прижал к своей груди так сильно, что я почувствовала каждое биение его бешеного сердца. Его дыхание было горячим и прерывистым у моего виска.
— Говоришь, подарок не подарила на день рождения... — прошептал он, и его голос, обычно такой твердый и властный, был полон сокрушительной, почти болезненной нежности.
В этих словах не было упрека. Было изумление. Благоговение. И та самая, оголенная радость, которую он уже и не пытался скрывать. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза, и его ладонь легла на мой еще плоский живот — осторожно, почти с трепетом.
— Ты подарила мне... все, — выдохнул он, и в его зеленых глазах, таких яростных и таких беззащитных в этот миг, я увидела свое отражение — испуганное, счастливое, и навсегда — его.
— Этот день в феврале... — он произнес это с такой сосредоточенной серьезностью, словно речь шла о дате великой битвы, — ...я обведу красным. В календаре. И высеку на камне.
Я не смогла сдержать хихиканья, смешанного со слезами.
— И сразу ноябрь, — подсказала я.
Он замер, его взгляд стал отстраненным, пока он производил вычисления в уме. И тогда... он просто стал светиться. Не метафорически. Казалось, все его существо, каждая клеточка, излучала такой мощный, чистый свет радости и торжества, что могло бы осветить весь город. Как тысяча прожекторов, включенных одновременно.
— Ноябрь, — повторил он, и это слово прозвучало как самая сладкая клятва. — Мой месяц. Наш месяц.
Он снова притянул меня к себе, и его смех, наконец, вырвался наружу — громкий, безудержный, счастливый. Это был смех человека, который получил все, о чем только мог мечтать, и даже больше.
— Рэй... свадьба, — прошептала я, чувствуя, как новая волна паники накатывает поверх радости. — Мы... мы не назначили день...
Я посмотрела на него, умоляя.
— Не говори... родным. Об этом. Пока.
Рэй посмотрел на меня с той самой, непроницаемой серьезностью, что появлялась на его лице, когда он принимал судьбоносные решения. Я увидела, как в его голове уже проносится целая буря. Он уже мысленно звонил Оскару. Уже слышал его оглушительный, ликующий рев. Уже видел, как отец хватает пятидесятилетний коньяк и начинает созывать весь клан на пир, который затмит все предыдущие.
Он сглотнул, и его челюсть напряглась, будто он с физическим усилием сдерживал эту лавину.
— Хорошо, — выдохнул он, и слово далось ему с трудом. — Не скажу. Пока.
Но в его взгляде читалось обещание: «Но когда скажу... это будет такой праздник, что земля содрогнется». Он уже планировал. Просто давал мне небольшую, хрупкую отсрочку, чтобы мы могли переварить это чудо вдвоем, прежде чем оно станет достоянием всего клана Багровых и, по цепочке, всего нашего мира.