Позже мы поднялись на МонБлан и были на долгих пеших прогулках в живописных Альпах. Но ни безмолвное великолепие гор, ни сияющее полотно снежных равнин не прикрывали остроты моего внутреннего конфликта. Мне следовало плюнуть ему в самодовольную рожу и уехать той ночью, но я почему-то осталась.
Смотрю на него, прямого как кол, по пути на МонБлан и думаю: “Хоть бы ты, сука, на этом льду навернулся!”
Однако, для того чтобы произнести это вслух, требовалась отвага. Я же в случае токсичного поведения со стороны мужчины частенько выбирала безоговорочную капитуляцию.
Простились мы суховато, что, однако, не помешало ему слать мне скабрезные послания в течение пары недель по возвращении из Курмайора.
“Я хотел бы сейчас взять тебя жестко сзади,” – написал он мне. На что я спросила его в лоб. “В процессе мне называть тебя Фауст?”
Дело в том, что по возвращении с Альп я случайно нашла его новую анкету в сети, где он выбрал себе это новое эффектное имя. Кстати, анкетка была создана сразу же после нашей первой встречи в Молдавии. Боже мой, мужику почти пятьдесят, а поведение как у школьника.
Поняв. что я застукала его, Альфред сконфузился и попытался оправдаться зависимостью от виртуальных знакомств. Я написала ему длинный имейл с детальным перечислением всех моментов его свинского обращения со мной в горах. В ответ он накатал мне длинный извинительный монолог, в котором, однако, отчетливо прослеживалась его фирменная тенденция к критике. И вроде, исходя из послания, все у меня хорошо и с внешностью, и с умом, но вот крышку унитаза я, например, могла бы опускать и не ранить его аристократическую натуру своим вопиющим пренебрежением к этой важной бытовой детали. Короче, с немцем все было предельно ясно. Сказки не будет. Я перестала отвечать ему и вскоре контакт угас.
Через полтора года он снова написал мне. Той зимой я жила в Любляне и училась на стратегического маркетолога. Я почти забыла про него, как вдруг на экране монитора засиял значок нового сообщения.
Мужчина моей неслучившейся мечты полвечера расписывал горечь сожаления от нашего стремительного разрыва и настойчиво приглашал навестить его во Франкфурте. Мне льстили его слова. За окном было холодно, университет закрыт на месяц на каникулы. Так что ничего, казалось бы, не останавливает меня от еще одной попытки. И потом, в Германии я еще ни разу не была, так что Альфреду даже не пришлось меня уговаривать.
“Я так рад снова видеть тебя,” – сообщил мне Альфред, обнимая меня в аэропорту Франкфурта как старый добрый приятель. Я даже на секунду подумала, что он и вправду мог за время разлуки сильно измениться и потеплеть в душе.
В его холостяцкой квартире было много изящества, тонкого вкуса в дизайне и подлинных антикварных вещиц. Однако, этому безупречному интерьеру сильно не хватало души. Настолько все здесь было идеально и безлико, что хотелось все время сидеть у камина и греться теплом спасительного огня.
Альфред бегал по своему дому, растревоженный моим спонтанным передвижением и тщательно следил, чтобы я случайно не задела древний сундук или ненароком не сломала бы чего дорогостоящего из его грандиозной коллекции. Что говорить, вещи немец любил явно больше, чем людей.
За полвека своей насыщенной карьерными взлетами и международными свиданками жизни, звания хозяйки этого дома он не удостоил ни одну женщину. Мы-то с вами догадываемся, почему. Однако, прежде чем я расскажу об очевидном финале провального романа с немцем, хочу немного рассказать о Франкфурте, каким увидела его я.
Динамичный финансовый центр большой страны был вылизан до блеска. В каждом закоулке, в центре и на окраинах, на остановках, вокзалах и в новеньких станциях метро вы не сумели бы найти в этом городе и пылинки, до чего все сияло, как в хорошей больнице. Как чистые блюдца лучились и лица горожан. Местные жители были опрятны, веселы и приветливы. Немцы вокруг все время хохотали, пили пиво и обменивались комплиментами. Несмотря на то, что Франкфурт был крупным промышленным центром, здесь совсем не чувствовалось присущей мегаполисам напряженности и суеты.
Утром воскресного дня жители расслабленного мегаполиса собирались на долгие хлебосольные бранчи. Этот воскресный ритуал походил на национальный праздник беззаботной жизни. Веселая гурьба немцев просиживала за нарядными столами добрую часть дня, ни в чем себе не отказывая. Мне показалось, что во Франкфурте все у всех хорошо. Причем, общее благополучие, казалось, распространялось здесь даже на беженцев.
Во Франкфурте вы не встретите праздно слоняющихся по городским площадям арабов и африканцев, продающих туристам всякую дребедень, как в Милане. Не увидите стихийных рынков фальшивых брендовых сумок, разложенных на грязных простынях, как в Париже. В этом немецком городе все сверкает белоснежными скатертями, пестрит новенькими вывесками и улыбается чужеземными глазами довольных жизнью приезжих работяг. Словом, Франкфурт показался мне нарядной открыткой.
Что до Альфреда, то в течение всего уикэнда он, что есть мочи, старался держать свой скептицизм в узде. Мой друг чинно жевал любимые стейки с кровью в атмосферных местах, много пил, но старался быть душкой. Порции критики старательно сужались до размеров претензий по существу и адресовались в основном официантам. Однако, к концу третьего дня благость в настрое моего друга внезапно улетучилась.
“Я хотел бы, чтобы рядом со мной была женщина, способная разделить момент наслаждения игрой моего любимого чилийского композитора,” – гневно фыркнул он, когда я попыталась предложить послушать Цезарию Эвору вместо заунывной классической арии.
В тот вечер мне хотелось вилять бедрами, целоваться и кружиться в танце. Однако, гнев Альфреда на мой плебейский вкус мгновенно меня отрезвил. Вот так, будучи еще три дня назад ангелом во плоти и мечтой любого мужчины, в одну минуту я снова стала недостаточно хороша.
Вы удивитесь, но даже после этой сцены, которая напомнила мне сотню дискомфортных моментов в Альпах, Альфред всерьез рассчитывал, что будет навещать меня в Любляне. Как друг, как любовник, ну или как кто-то, удобно угнездившийся в нейтральной середине. Как бы не так.
Я закрыла эту дверь навсегда. Через пару лет он снова