Глава XII. Город-облом. История разочарования настоящей романтикой по-французски.
Впервые я приехала во Францию накануне своего тридцатилетия. Париж мне снился в красивых снах года три подряд, что вселяло в меня железобетонную уверенность, что поездка в этот город станет лучшим путешествием в моей жизни. Однако, на деле легкомысленный трип в самое романтичное место на земле оказался одним большим семидневным провалом.
Начнем с того, что в Париж я поехала по приглашению малознакомого итальянского футболиста. Он был накачан и длинноволос, но на миловидности его лица и профессиональной мускулистости его ног достоинства этого мужчины, увы, исчерпывались. Судя по бессодержательным беседам в скайпе, мой новый знакомый был не обременен интеллектом, к тому же мог появиться в кадре в одних откровенного фасона трусах, будучи уверенным, что именно так в дистанционном контакте и выглядит романтика.
Честное слово, известный футболист был придурком, это было понятно сразу. Я согласилась на свидание во Франции только потому, что той зимой невыносимо страдала по своему итальянского архитектору и мне казалось, что Париж залечит мои раны. А уж с кем туда лететь, мне было абсолютно наплевать. Моя душа была в глубоком трауре, так что ничего, кроме безразличия я тогда к мужчинам не испытывала. Однако, лететь одной и молчаливо страдать у окна в парижских кафе мне все же не хотелось.
В назначенный день и час итальянский футболист встретил меня в парижском аэропорту. Он мог бы быть по-настоящему привлекательным мужчиной. Высокий, атлетичный, в стильном костюме в клетку и элегантном пальто. Если бы не одно но, существенно омрачающее наши с ним романтические перспективы. Итальянец был самовлюблен и нахален настолько, что почему-то решил, что я отдамся ему, не снимая сапог, прямо в прихожке номера отеля. Я намекнула ему, что напор преждевременен. Он оскорбился. Следующие пару дней обиженный мальчик в теле рослого мужика всем своим видом давал мне понять, что я еще пожалею о своей избирательности.
Именно той зимой Париж, как назло, накрыло лютым сибирским циклоном. От внезапного сучьего холода, казалось, обледенело все: кафе, магазины, музеи и рестораны. Я будто привезла в этот город царившую в моей душе зиму, и от ледяного эго моего спутника мне становилось еще холодней.
Эйфелева башня показалась мне обыкновенной, к тому же толпа попрошаек у подножия монумента сильно портила мой и без того вялый романтический настрой. Меня мутило от французской кухни и раздражали высокомерные официанты, гневно фыркающие ноздрями при виде туристов, не способных прочитать меню на французском языке. Каждые пять минут прогулки к нам подходили какие-нибудь жулики, разыгрывающие сценку с внезапно найденным золотым кольцом и последующим предложением поделить куш поровну.
В общем, Париж разочаровал меня настолько, что к концу третьего дня поездки я с горя напилась в баре отеля в гордом одиночестве. В тот вечер мне стукнуло тридцать.
Ни семьи, ни ребенка, ни даже какой-нибудь многообещающей любви. Назло самой себе и своей несчастной женской доле я поднялась в номер и переспала с футболистом. Кстати, любовником он был неплохим, но для меня это тогда не имело никакого значения. Даже если бы он был богом секса, в Париже жизнь, казалось, окончательно замерла у меня внутри и ничто на свете не могло вернуть меня обратно, к своим трепещущим чувствам.
Наутро он уехал по-английски, не прощаясь, оставив мне огромный счет за отель.
“Какая изысканная месть”, – подумала я, позвонив одному из друзей в России и попросив одолжить мне денег до возвращения домой. Финансовый вопрос был урегулирован и, честно говоря, никакой досады или раздражения я не испытала. Я даже обрадовалась, что оставшиеся несколько дней парижских каникул мне не придется любоваться самодовольной миной, прославившей на полмира итальянский футбол.
Я написала одному давнему знакомому, с которым мы несколько раз отправляли друг другу элегантные письма на имейл. С ним мы ходили в дорогой ресторан, в одну роскошную кофейню и даже ездили в Лувр. Однако, месье Дюпейрон был мне явно не по зубам. Я была просто молодой женщиной из интеллигентной семьи, пусть и с некоторыми хорошими манерами. Он же – настоящим представителем La creme de la creme, то есть членом самой богатой и аристократической прослойки французского общества. На фоне его сияющей породистой избранности я была чумазой замухрышкой с крестьянского двора. Так что наш красиво отчаливший от берега романтический корабль рано или поздно разбился бы вдребезги о разницу в социальных статусах. По возвращении из Франции мы еще пару раз обменялись электронными письмами, но на этом обоюдный запал испарился.
В Париже я случайно познакомилась с иранским художником, его очаровательной сестрой и их маленькой собачонкой Чоко. С этими симпатичными ребятами мы много гуляли и подолгу сидели в скрытых от глаз туристов кофейнях. Надо отметить, что в отличие от французской публики мои приятели излучали феноменальное тепло и искренний интерес. Я коротко описала им идиотский сюжет своей поездки и, в двух словах, предшествующую ей душещипательную историю с итальянским архитектором.
“Наверное, я слишком сложная, поэтому у меня в жизни все наперекосяк,” – грустно добавила я, особо не надеясь на комментарии случайных знакомых.
Как вдруг красивый иранский художник посмотрел на меня пристально и произнес: “ Ты красивая, умная и тонко чувствующая, ты не должна быть простой. Иначе, в чем соль? “ Он так сердечно при этом мне улыбнулся своими сияющими черными глазами, что я будто вспомнила хорошо забытую истину про саму себя.
С тех пор, когда кто-то мне говорит, что я слишком сложная, я вспоминаю тот лучистый взгляд и отвечаю с достоинством: “ Я и не должна быть простой. Иначе было бы неинтересно.”
С того визита в Париж прошло шесть долгих лет прежде, чем мне представился шанс снова побывать во Франции. Тем летом я почти закончила курс в Люблянском университете и решилась ответить согласием на предложение виртуального французского кавалера.
Его звали Тьерри, он безупречно говорил на английском и красиво читал мне по