“Ты что, действительно любишь меня?” – спросил он с напором и даже с какой-то враждебностью в голосе.
“Конечно, люблю,” – слукавила я. Просто потому, что остаться без надежды на счастливое будущее мне тогда было невыносимо.
Я даже не сразу поняла, что предала себя. Мне следовало одернуть его и спросить: “Какая любовь, ты о чем, мы вместе два месяца?” Я должна была отчихвостить его за этот натиск просто потому, что он был по всем канонам преждевременен. В моем идеальном мире, где я была уверена в себе и доверяла своим чувствам, я бы сказала ему: “Мне хорошо с тобой. Я наслаждаюсь близостью. Определенно, есть чувства. Но для того, чтобы сказать “люблю” нам обоим нужно больше времени.”
В реальном мире я предпочла уступить и солгать, прежде всего, сама себе. Не знаю, чем была эта неправда для него тогда. Для меня это покорное согласие прогнуться под неуместный нажим стало дверью, ведущей в созависимость. Там мне было плевать на себя и свои чувства, на кону стояло исполнение вожделенной мечты, к ногам которой я без сожаления бросила часть своей живой плоти.
В аэропорту Дублина мы прощались без слез. Глядя на него, такого несовершенного и такого родного, я чувствовала, что перед нами долгий путь, которым мы обязательно пройдем вместе, держась за руки. В моей душе пели птицы, я обнимала его и точно знала, что разлука будет недолгой.
В визе в Ирландию позже мне отказали трижды. Однако, три месяца спустя, в аэропорту очередной незнакомой для меня земли мы снова обняли друг друга.
Глава XV. Город моей мечты. История про слишком дорогую цену за сокровенные желания.
Курица не птица, Польша не заграница.
Эту присказку про славянское государство, начиная с восьмидесятых, у нас в стране знал каждый школьник. Когда я была маленькой, большинство взрослых людей вокруг называли Польшу не иначе, как “сраная”. Политические причины народной нелюбви к этой стране меня тогда мало интересовали, я просто поверила на слово серьезным дядькам, и образ “убогой Польши” навсегда отпечатался в моей голове. Позже мне довелось побывать в двадцати пяти странах, но я никогда и в мыслях не допускала, что когда-нибудь окажусь в Польше.
Когда я выбирала ВУЗ для обучения в Европе, я даже не открывала польских программ. Зачем? Там же плохо! А вот в Словении, наверное, хорошо. Я приехала в сонную Любляну и уже через несколько месяцев поняла, что эта страна, ее люди и их менталитет для меня удручающе монотонны. Занятно, что среди моих словенских однокурсников нашлись ребята, побывавшие в Польше по студенческому обмену, они были в восторге от пребывания там. Слушая их рассказы, я недоумевала, почему среди многообразия вариантов в международном студенческом обмене их выбор пал на эту непрезентабельную страну? Лично мне в Польшу даже в туристических целях ехать не хотелось.
В общем, если бы мне кто-то сказал, что я поеду жить в Польшу двумя годами позже, я бы ни за что не поверила. Постсоветская пропаганда научила меня не любить этот край, и я доверилась стадному инстинкту, как примитивное животное.
Однако, у Бога определенно есть чувство юмора. Возможно, именно поэтому, трижды получив отказ на визу в Ирландию, нам с будущим мужем как будто ничего больше не оставалось, как поехать на его родину в Польшу и обосноваться там. Мой самолет приземлился в Варшаве в начале марта две тысячи девятнадцатого года. Признаюсь, я обомлела от красоты и уюта этой страны с первых секунд.
Из аэропорта Варшавы мы сразу поехали в родной город моего будущего супруга. Той весной Познань цвела роскошным цветом, как девушка на выданье. Всюду на кустарниках и деревьях распускались бутоны дивной красоты, просторные улицы и размашистые проспекты сияли опрятностью, даже общественный транспорт здесь был новеньким и ухоженным, как на картинках в моих детских книжках.
С первого взгляда поляки показались мне очень симпатичной и расслабленной нацией. Местные жители грелись под ласковым солнцем в крошечных уличных кафе, неспешно любовались старинным уютом городских площадей, беспечно улыбаясь при этом миру и друг другу. Контраст с ощетинившейся публикой в России, вечно нахмуренной и напряженной, был налицо. И в Варшаве, и в Познани явное благополучие будто витало в воздухе, безнадежно растворяя образ “зачуханного” края, крепко засевший с детства в моей доверчивой голове.
Мы поселились в красивом коттеджном поселке за городом. Важно отметить, что делить дом нам с женихом предстояло с его бывшей тещей. Вот так сюрприз! Для меня это было бы слишком по-европейски, если бы не выяснилось, что этот большой общий дом был предусмотрительно поделен на две независимые части, так что соседство с чужой тещей было скорее формальным. С Пани Барбарой мы иногда обменивались при редких встречах парой любезных фраз. Однажды она угостила нас вяленой рыбой и пожелала семейного счастья. Мне показалось, что эта благообразная пожилая дама, не зная обо мне ровным счетом ничего, искренне мне симпатизирует.
“Лена такая чудесная девушка. От нее веет покоем, ты уж только не кричи на нее!” – сказала бывшая теща моему будущему мужу, передавая сверток с пахучей рыбой. У меня от удивления округлились глаза.
“Почему Пани Барбара просила тебе не кричать на меня? Ты что, орал на свою бывшую жену?”
“Да брось, она не в себе. Она религиозная фанатичка, а ее супруг вообще уже много лет не выходит из дома по причине фобии.”
Тогда я предпочла отмахнуться от тревожных слов, как от назойливых мух. Ведь мы были вместе в Дублине почти два месяца, и он ни разу не повысил голоса. Тем более, что моя первая весна в Польше была полна цветущей влюбленности и радужных надежд на самый счастливый исход нашего романа.
Мы ходили на концерты польских музыкантов, бродили по площадям с впечатляющей архитектурой, смотрели хорошие фильмы и наслаждались гармонией удивительно схожих интересов во всем. Даже его строгая мама благословила наш союз. В общем, весной две тысячи девятнадцатого года мне казалось, что мы с Ральфом созданы друг для друга. Нам всегда было о чем говорить и о чем глубокомысленно молчать. У нас был фантастический секс. Мне нравился его вкус, его консервативный стиль с нотками бунта, его юмор и особенно его жажда странствий. Мой будущий