— И тебе не хворать, — Раска встала за спиной Хельги и глядела не так, чтоб добро.
— Рыжий, уймись, — Хельги изогнул бровь грозно, упреждая шебутного парня.
— Как скажешь, — Рыжий взор погасил, отступил к борту и уж оттуда глядел на Раску, шевелил бровями, бахвалился и широкими плечами, и богатой воинской опояской.
— Весла! — Ньял взмахнул рукой, и крепкие варяги налегли, вывели на широкую воду.
Хельги сыскал место подальше от ражих воев, усадил ясноглазую и устроился рядом:
— Ничего не бойся, тут мои люди. Пойдем в ночи, течение само отнесет куда надобно. Озябнешь, шкуру дам. Снеди горячей спроворим. Раска, ты слышишь, нет ли?
Она и не слыхала его, глядела на берег, на широкий Изворский торг, какой оставила позади:
— Впервой на ладье, — вздохнула счастливо. — Хельги, красиво-то как. Вода качает, как дитя в люльке нянькает. Батюшки, а леса-то, леса какие! Столь сосен никогда не видала. Гляди, ровные, крепкие!
Тихий любовался уницей*, радовался ее счастью, едва ли не больше, чем она сама. Улыбка у Раски белозубая, глаза блескучие, да и лоб разгладился: уже не виделось на нем ни сердитости, ни боязни.
— Как ты жила, Раска? — и не хотел о плохом, да само с языка соскочило: знал, что несладко пришлось сиротке-приживалке.
— Как жила? — обернулась и прожгла взглядом. — Не голодала, не мерзла. Макошь Светлая сберегла от болезней, Род Могучий оборонил от лихих людей. Жила, как репка в землице сидела. Росла, а света белого не видала. Едва воли глотнула, а тут ты. Хельги, так и станешь за мной ходить? Указывать что делать, а чего — нет.
— Одной тебе тяжко придется, — насупился Тихий.
— С чего бы? Хельги, благо тебе, на ладью взял, увез от Извор, но дале я сама. Ты не думай, я тебе аукнусь. Осяду в Новограде, так отдам серебром за твои старания, — Раска двинулась ближе, прижалась плечом к его плечу.
— А я с тебя расчет просил? — Тихий душил злобу. — Ты слышала, что говорил-то тебе? Разумела? Не за злато тебя берегу, не за серебро, а по сердцу.
— Тебе по сердцу, а мне? — склонила голову к плечу, ответа дожидалась.
— Что, ясноглазая, встал я тебе поперек горла? Докучаю?
— Не так, Хельги, — Раска покачала головой: звякнули переливчато кольца в косах. — Не знаю, чего попросишь в ответ.
— Ничего.
— Разве так бывает? — она удивилась, заморгала. — Сколь живу на свете, ничего даром не получала. Ты уж сразу обскажи, что тебе надо? Давеча у реки смотрел-любовался, так я упреждаю, рук ко мне не тяни. Челядинкой твоей тоже не стану, дома хватило. И стирала, и снеди варила, и подносила-подавала. Возьми деньгой, Хельги. Да и мне так спокойнее, разочтусь загодя.
Тихий промолчал, разумев многое: живь Раскина неотрадная. При злой тётке, при болезном муже жила без опоры, с того норовом окрепла, но и жадностью обросла. Вспомнил наново девчонку-Раску и то, как прятала свои пожитки в грязном коробе в углу тесной клетухи, как воровала для него резаны.
— Ладно, — кивнул, порешив не тревожить ясноглазую. — Но деньгу с тебя не возьму. В твоей веси слыхал, что обручи*делаешь. Вот для меня сотвори, и мы в расчете. Уговор?
— Кожи с тебя, — Раска вмиг подобралась, высверкнула очами. — Работа моя недешевая, всяко больше стоит, чем на ладье пройтись.
— Пройтись, значит? — Хельги ехидно ухмыльнулся. — Раска, я вот гляжу на Рыжего, а тот с тебя глаз не сводит. Сей миг оставлю одну, так он своего не упустит. Как теперь мыслишь, сколь стоит моя забота?
— А ведь упреждала меня свекровь, чтоб никому не верила, — глаза ее сузились недобро. — Но и наказала никого не бояться. Давай, Тихий, рушь свой зарок. Ждешь, что просить тебя стану? Тому не бывать. Знаю я ваше племя, чуть слабину дашь, загрызете. Чего уставился? Зови Рыжего, отдавай меня ему.
Хельги прищурился зло, примечая, как Раска тихо тянет ножик из сапога:
— И на что надеешься, сердитая? Он вой матерый, переломит тебя, как прутик.
— Ни на кого не надеюсь, Хельги. Одна я на этом свете, сама за себя стоять буду.
Тихий вызверился, кулаки сжал, но дурного слова не обронил, наново вспомнил, что Раска ругается со страха, а не по злобе. Глядел на ясноглазую, искал на милом личике тревогу да не нашел.
— Татева дочка, — высказал да улыбнулся широко. — Так-то глянуть, ты из сшибки первой выйдешь. Ты только брови насупь пострашнее, глаза скоси и ножиком своим маши что есть мочи, Рыжий от страха сомлеет, точно говорю.
— Ой, брехун, — она подбоченилась, брови изогнула высоко. — Эдак я сомлею твои речи слушать. Хельги, ты вправду десятник? Так-то глянуть, потешник. Может, соврал мне, что вой? Может, на Новоградском торгу народ веселишь?
— А и от тебя правды не дождешься. Что в суме прячешь, признавайся? Голубишь ее, как дитя кровное. Ты дом спалила? Кубышку у родни скрала? Ох, ты! Глаза-то искры мечут. Раска, взор потуши, инако полыхнем, — Тихий захохотал.
— Вон как, — она вскочила, уперла руки в бока. — Чего ж взялся меня везти? Убивицу укрываешь? Воровку бережешь? Давай, кричи громче! Еще не все про суму слыхали!
Хельги хотел дальше лаяться, да в охотку, да с весельем, но умолк. Уж очень хороша была Раска: взор огнем пылал, грудь высокая натянула рубаху белую.
— Про убивицу я и слова не кинул, — улыбку с лица смахнул. — Раска, сотворила чего? Сядь, не мельтеши. Сказал, не выдам. Обсказывай все без утайки. От Извор и в Новоград ладьи ходят, узнают тебя, так надо уготовиться. Сядь, сказал.
Раска еще позлилась малое время, топнула ногой, а потом уселась рядом и отвернулась.
— Говори, — Хельги надавил голосом.
— Тьфу на тебя. Довези до Новограда и оставь. Не твоя забота и печаль не твоя.
— А если отвезу без расчета? — Тихий уж приметил Раскину домовитость, порешил серебром сманивать. — Обскажи, а я с тебя обручей не стребую.
Она оглянулась на него раз-другой и заговорила:
— Обскажу, а ты сыщешь мне домок близ торга. Деньгу с тебя не прошу, а вот подмоги надобно. Идет? По рукам?
— Торгашка ты, каких свет не видывал, — Хельги опешил. — Еще скажи, что и обручей мне не спроворишь.
— Так ты сам отказался, — она удивилась, да сильно. — Опять наврал?
— Опять? Я когда тебе врал-то, Раска?
Пока Тихий душил смех, уница отвернулась и хмуро смотрела на волну: Волхов, темный во весне, нес свои воды мощно и привольно. Драккар летел птицей, не томил гребцов лишней работой, не тяжелил вёсел, не гнул спины варягов.
— Не я палила, тётка Любава, — призналась Раска. — Я из