Тихий не стал донимать разговорами, порешив оставить на потом, но про суму, все ж, спросил:
— В котомке кубышка?
— Я свое взяла! — озлилась. — Свое! Сколь зим гнула спину на жадных! Ни слова доброго, ни пряника на праздник! Все? Доволен теперь? Отберешь?
Хельги от злости зубы сжал, разумел сколь не сладко пришлось ясноглазой, если стережется всякого, да обиды старые нянькает.
— Я не вор, Раска, не тать. Свое взяла, вот и береги, — полез за пазуху, достал кус паволоки и золотой. — Прими. Подарок тебе, как и обещался.
Такого взгляда от нее и не ждал Хельги Тихий: светом наполнился, слезой блеснул.
— Олежка… — прошептала, — ты что ж это? За что? Мне?
— Тебе, Раска. Зарок давал, вот сдержал. Не помнишь? — Хельги голосом понежнел.
— Помню, что ты нарядов обещал, — задумалась, голову к плечу склонила, вмиг став похожей на девчонку из темной холодной клети. — И золотой. Ужель, не забыл?
— Тебя не забудешь.
— Спаси бо, — протянула тряскую руку, взяла ткани мягкой и пригладила. — Гладкое какое.
— Нравится? — теперь и сам расцвел мальчишеской улыбкой.
— Да, — кивнула улыбнулась несмело. — Олежка, я тебе сделаю обручи. Опояска у тебя потерлась, так я новую сотворю. Хочешь, Рарога на ней вытесню? Такой ни у кого не будет.
— Сколь деньги спросишь? — Хельги уже скалился.
— Ничего не надо, я так сделаю, — Раска улыбнулась светло.
А Тихий и дышать забыл: впервой увидал перед собой не кикимору, не бабку грязную, не сварливицу, не торгашку и не татеву дочь, но девицу с нежным и ласковым взором. Уная совсем, тонкая, ладная и манкая до изумления. Жаль, через миг от нее и следа не осталось.
— Вот чего творит, дуралей? — Раска уж глядела на воя из десятка Тихого, какой сыпал в туес жита. — Комком же уварится. Ой, что ж делается! Еще и рыби сует до времени! Разварится в лохмотья!
— Так ступай, поучи дурня, — хмыкнул Хельги. — Ступай без опаски, тут мои люди. Суму оставь, никто и пальцем не тронет. Мое слово.
Она поднялась, оглядела воев, какие привольно расселись вкруг огонька, посмотрела на суму и решилась:
— Ладно, пойду. Инако не кулеш будет, а глина.
От автора:
Кислый хлеб — ржаной хлеб делали на специальной закваске, его еще называли квасным. Соответственно, он кислил.
Пестрядь — одежда из грубых разноцветных (пестрых) ниток.
Уница — юная девушка
Обручи — кожаные широкие браслеты. Обручи потому, что обнимали руку.
Глава 6
Раска очнулась ото сна, когда рассвет едва занялся. Отогнула край теплой шкуры и огляделась сторожко: дурного ничего не приметила, одну лишь отраду да пухлое солнце, какое взбиралось на небо. Водица плескалась о низкий борт, не пугала, укачивала, нашептывала тихо и ласково. Раска и вовсе обрадовалась: река несла быстро, а, стало быть, вскоре Новоград, а вместе с ним и живь новая, небезнадежная.
У кормила увидала уница невысокого варяга; тот почесывал в долгой бороде, глядел вперед себя и бубнил себе под нос по-северянски.
— Захолодала? — тихий голос Хельги не нарушил предутренней тиши, не испугал.
— Нет, угрелась, — Раска смахнула с волос легкую росу. — Нынче тепло будет, гляди, рассвет-то аленький.
Тихий присел рядом, молчал, но взглядом тревожил, с того Раска подкинулась:
— Чего уставился?
— О, как, — улыбнулся. — Прям с утра ругаться станешь? А спала-то как дитя, улыбалась. Раска, не пойму, ты меня опасаешься?
— Было б кого опасаться, — огрызнулась, поежилась от утренней свежести.
— Не дрожи, сей миг спроворим горячего взвару. Ньял травы запаривает душистые, знает толк. — Ступай вон туда. Стеречь тебя иль сама управишься? — Тихий хохотнул и указал на нос драккара.
Раска кивнула понятливо, мол, сама, вылезла из-под теплой шкуры и пошла меж спящих вповалку воев, ступая тихо, боясь разбудить.
Возвращалась веселее: водица студеная смыла и сон, и тревогу.
— Хей*, — едва проснувшийся Ньял сел на лавке и поднял вверх руку. — Ты утром красивая, Раска.
— Хей, — уница заулыбалась: уж очень пригожим был варяг с чистым, будто дитячьим взором.
— Запомнила? Молодец! Ты не только красивая, ты умная. У тебя вкусная каша, ты хорошо ее мешаешь ложкой. Я вчера много ел, боялся, что кончится, — Ньял говорил чудно, то и смешило.
— Лишь бы впрок пошло, — Раска перекинула косы за спину, разумев, что те едва не рассыпаются после ночи.
Дошла до своей лежанки, хотела достать из сумы гребень, да задумалась: одно дело дома у очага чесаться, другое — средь воев, какие уж начали шевелиться, просыпаясь.
— Да и пёс с ними, — озлилась. — Чего они не видали-то?
Уселась на шкуру спиной к воям, расплела волоса и взялась за гребешок. Малое время спустя, разумела — тихо стало: не шебуршились, не кряхтели, поднимаясь с лавок, не шутейничали и как вечор не гомонили. С того и обернулась поглядеть.
— Раска, чего замерла-то? — Рыжий, подперев щеку кулаком, глядел неотрывно.
— Может, мне волоса расчешешь, а? — Ярун хохотнул. — Гляди, колтун уж сбился. А ты б с лаской, да плавно.
— Почему не мне? — Ньял пнул Яруна. — Мне больше надо.
— Когда это Ньял Лабрис* просил гребня? — невысокий кормщик-варяг хмыкнул. — Пока твой ремешок на косе не перетирался, ты его не снимал.
— И чего ты, Гунар, встрял? — Звяга надел поршень, притопнул. — Дело молодое, пущай веселятся. Да и я б не отказался от такой-то потехи. Раска, глянь, косматый я, и мне охота гребня твоего испробовать. Иди сюда, не откажи дядьке.
Вои заспорили, захохотали, а Раска слова не молвила и все через Хельги; тот сидел неподалеку, улыбался, глядя на нее. Ни глумливости во взоре, ни шутки обидной: смотрел, будто радовался об ней.
В тот миг и разумела уница, что так-то с ней впервой. Средь воев мечных, да на чужой ладье, да в пути неизведанном, а покойно. В своем дому такого не знала, всякий раз ждала то зуботычины, то ругани, а иной раз и хлесткого ремня. Вольша жалел ее, голубил, да что мог калека немощный? Только боль унять после тёткиной злой науки. Рядом с Хельги инако: чуяла как-то, что оборонит, укроет за широкой спиной ее, сиротку, и не даст в обиду.
С того и слезы подступили к глазам, обожгли, а послед и слова выскочили:
— Хельги, я сей миг пряников погрею. Покусаешь, оголодал за ночь-то, — принялась быстро метать косы, торопливо перебирая пальцами.
— Эва как, — поднялся и подошел ближе. — Откуда столь заботы, Раска?
Она уж было открыла рот сказать ему, да Ньял опередил:
— Хельги, она твоя подруга, отчего не просишь ее