— Зачем просить? Захочет, сама поманит, — отозвался Тихий.
Раска и вовсе обомлела: редко когда кто-то ждал ее слова, все больше указывали и заставляли. Сколь раз самой приходилось стоять за свое, лаяться, а иной раз и царапаться.
Промеж всего парни тревожили: высокие обое, статные, пригожие. Ньял с ласковым взором и Хельги — с горячим. Раска затрепыхалась и осердилась:
— Чего уставились? Дел мало? — огрызнулась и встала. — Просо есть ли? Варить надо.
Парни переглянулись: Ньял почесал макушку, Хельги ехидно хмыкнул.
— Чего теперь-то ворчишь? С голодухи? — Тихий хохотнул.
— Не твоего ума дело, — Раска пошла к мешкам, в которых вечор копалась, готовя снеди для воев. — Каши надо. Много ль нагребете на пустое пузо?
— Зачем грести? — Ньял удивлялся, будто дитя. — Ветер. Парус поставим. Раска, почему злишься? Я обидел тебя? — и топал за уницей, не отставал.
— Не обидел, друже, напугал, — ехидничал Хельги. — Видал, как бежит?
А Раску заело!
— А чего бояться? Ты ж сулился оборонить. Слово кинул, слово забрал, так что ль? Вольно ж тебе потешаться при мече да супротив вдовой.
— Я тебе грозился? — и Хельги вспыхнул. — Языком мелешь, что веником машешь.
— Твой муж мертвый? — Ньял изумлялся. — Наверно, он был славный воин.
— Воин? — Хельги хмурился страшно. — Ходить не мог, не то, что меч поднять.
— Ты сама дом берегла, Раска? — Ньял смотрел с уважением. — А где твой лук? А меч где?
А уница и не слыхала слов варяга, жгла взором Хельги:
— Не смей о нем дурного говорить! Гадючий твой язык! Лучше него нет и не будет!
— Правда? — и снова Ньял глядел с почтением. — Ты сильно его любила, если говоришь так. Наверно, ты бы пошла на костер* вместе с ним, но у словен так не принято.
— Она скорее других спалит, чем сама сгорит! — взгляд Хельги заволокло яростной пеленой.
— Давай, Тихий, обскажи, кого и как я спалила! — вызверилась Раска.
— Зачем вы кричите? — Ньял влез между ними, руки поднял. — Я не понял, почему ты разозлился, Хельги. И ты, Раска, напрасно его оклеветала. Хельги Тихий всегда держал обещания. Это все потому, что вы давно не виделись. Вам нужно сесть и говорить друг с другом.
— Тебе надо, ты и говори! — Раска все еще полыхала злобой.
Ньял не осердился, замер, а уж потом улыбнулся широко:
— Ты сейчас совсем красивая стала. У тебя глаза блестят, как море у моего торпа*. Очень смелая, Раска, очень. Жаль, что тебя привел Хельги, а не я.
— Я вольная, — уница свела брови к переносью. — Сама пришла. Я не корова, чтоб водить меня.
На Хельги глядеть стало страшно: плечи расправились, кулаки сжались, и весь он едва не искрами сыпал. Раска чуяла, что выскажет сей миг, не смолчит, но окрик кормщика не дозволил:
— Ньял, протока. Ладья к нам развернулась. Лучники у борта, стрелы наложены, — он указывал рукой в сторону. — Осадка низкая, груженый. Мы легче. Уходить будем или примем бой?
— Что скажешь, Хельги? — варяг обернулся к дружку своему. — Мы шли к Изворам, нас меньше было. Про твоих людей они пока не знают.
— Зайди в протоку, а дале я сам. То не твоя сеча, Лабрис. Хочешь поживы, отпусти своих людей, я не за тем лезу, — Хельги отвернулся и пошел, а миг спустя вздевал на себя брони, вешал меч на опояску.
Раска обомлела: вои громыхали оружием. Никто слова не молвил, будто знал свое место и делал дело, к какому приучили сызмальства.
Варяги бросили поднимать парус, сели на лавки и взялись за весла, русы — собрались на носу, выставили щиты*.
— Куда⁈ — Раска, позабыв обиды, кинулась за Хельги. — Какая такая сеча⁈ Погоди, я сойду на берег! Глубоко тут? Не потону?
— Какой берег? — Тихий глаза распахнул широко. — Ты ума лишилась?
— Сойду, а ты секись! — Раска подхватила свою суму. — Мы уговаривались, что до Новограда свезешь, а сам меня под мечи подводишь!
— Раска, почему ты опять кричишь? — Ньял подошел. — Я буду тебя беречь, останусь на драккаре. Ты встанешь под мой щит. Если Хельги уйдет к Одину, я отвезу тебя в свой торп и познакомлю с матерью. Ты не останешься одна.
— Куда уйдет? — Раска подумала о дурном, и угадала.
— Не печалься, он погибнет с мечом в руке. Это славная смерть, это смерть героя, — Ньял, видно, был доволен.
— Какая такая смерть⁈ — взвизгнула. — Хельги, ты чего удумал⁈ Не пущу!
— Что так? — Тихий бровь изогнул. — Сама меня порешить хочешь?
Эти их речи услыхали вои, да не смолчали!
— Я б не отказался! — крикнул Рыжий. — Раска, пореши меня, обними покрепче и удуши!
Парни отозвались хохотом, прибаутками. А уница и разумела — удаль в себе взвивают. Вспомнила отца, какой уходя на татьбу, шутейничал, потешал матушку. С того и высказала:
— Не вернетесь, я кашу в реку кину! Пусть рыби вместо вас трескают! — и ногой топнула.
Мужи оружные и вовсе смехом зашлись:
— Раска, не кидай, — смеялся Ярун. — Я тебе бус добуду в три ряда, чую, на ладье есть, чем поживиться. Тогда расчешешь мне волоса?
— Чегой-то тебе? — встрял Рыжий. — Раска, полотна тебе принесу на наряды!
— Правда, расчешешь? — Ньял улыбнулся: дитя дитём. — Тогда и я пойду! Хельги, подожди меня!
— Никого чесать не стану! — злилась Раска, ногой топала. — Бусы свои на себя вздевайте, ходите, звените, как девки на выданье! Ньял, ты под щитом обещался схоронить, куда тебя несёт-то⁈
— Я тебе меч оставлю, если умру, ты за меня отомстишь, — варяг кивнул. — Забирайся под лавку, может прилететь стрела.
Раска, завидев ладью в протоке, заметалась, но скоро вошла в разум да и шмыгнула под скамью. Ножик вытянула из поршня, порешив, что запросто так вражина ее не возьмет.
— Раска, — Хельги заглянул под лавку, — а ежели принесу бусы в пять рядов?
— Глаза б мои на тебя не глядели, — прошипела уница и потянулась царапнуть его для острастки, да тот отскочил проворно.
— Как кошка, еще и шипит, — Тихий смеялся в голос. — Ничего не бойся. Вернусь, будем разговор держать. Прав, Ньял.
— Не стану с тобой говорить, — злилась, прижимала к груди тятькин нож, оружие свое немудреное.
— А ежели разочтусь?
Раска подумала малое время, а потом и высказала:
— Тогда бусы в пять рядов и полотна белого на новую рубаху.
От автора:
Хей — привет. Да, это слово придумали в Швеции во времена викингов.
Лабрис — двусторонний топор.
Пошла на костер — доподлинно не известно, сжигали ли себя вместе с умершими мужьями-викингами их жены. Чаще всего на погребальный костер укладывали девушку-рабыню, привязав ей веревкой руки