Торп — поселение викингов, деревня.
На носу… выставили щиты — при ладейном бое военная часть команды собиралась на носу. Так осуществлялась высадка на вражеский корабль.
Глава 7
— Ньял, двинься! — Хельги увяз в сече, едва успевал махать топориком.
— Жмут! — отозвался северянин и подрезал могутного мужика. — Сзади!
Тихий не без труда увернулся от меча, рубанул ворога по коленке и перешагнул, разумея, что в людском месиве тот больше не поднимется, истечет кровью и сдохнет.
Яруну досталось тяжкое: прижали к низкому борту, пинали с двух сторон. Вот к нему и бросился Тихий.
От запаха крови в голове шумело, руки налились силой, а сердце — злобой! Крики оружных, вой подраненных — все слилось. Хельги, едва вскочив на вражью ладью, уж знал — из сечи выйдет первым. И не с того, что ворог хлипок, а с того, что злобен. Награбленное берегли, секлись бездумно, гневались. Хороший вой — умный вой, а какой ум, когда яростью глаза заволокло?
Пока Хельги бежал выручать ближника, поперек пути встал бородатый ражий мужик. Тихий и встрял с ним; тот мечом махался умело, силы берег, разума не терял. С того и сам Хельги почуял, что непростой перед ним. Чуйке своей верил крепко, а потому не старался убить, а вот подранить — да.
Упирались долго, пока Тихий не извернулся, да не треснул топориком промеж глаз. Долгобородый всхрапнул и повалился, а Хельги только и осталось, что пнуть его поближе к борту, чтоб не затоптали до времени.
Ярун и сам отмахался: рыжий Осьма подсуропил, ткнул мечом ворога, да угодил по мягкому месту. Рана не так, чтоб опасная, но чудная и обидная.
Потом Тихий мало чего видел: махался яростно, выл жутко, упивался местью, как горький пьяница стоялым медом. Опомнился тогда, когда снес голову молодому парню, а тулово теплое еще, трепетливое, перевалил за борт. Глядел, как по воде пошли красные пузыри, как забурлил Волхов, принимая кровавую требу.
Тяжко дыша, огляделся по сторонам, приметив Звягу, который согнулся у борта, а потом с размаху уселся на окровавленные доски и захрипел, страшно выпучив глаза.
— Дядька, очнись, — Тихий знал, что Звягу завсегда корежит после сечи. — Уймись, дожали мы их.
— Да пошел ты, — выдохнул дядька. — Отлезь. Без тебя продышусь.
Хельги обернулся, увидал ближника:
— Ярун, сколь убитыми? Подраненные есть ли? Сочти, мне обскажи. Все, что они пограбили, снесите на драккар. Мертвяков оставьте на ладье и сами уходите.
— Пожжешь? — ближник глядел с разумением.
— Пожгу, Ярун.
— Туда им и дорога, — кивнул вой и пошел исполнять наказ.
Хельги глядел вослед, зная, что Ярун не только ближник, но и сирота, какого лишил родни Буеслав Петел.
Тихий долгонько собирал свои десятки и все сплошь из тех, кому перешел дорогу его кровный враг. Вои стояли за Хельги горой, шли за ним по сердцу, а не по указу, желая одного — мести. Хотели унять ярость злую, наказать обидчика, какой свел до времени за мост их родню: мамок, тятек, дядьев, а у иных и детишек малых.
Об горе своем, не сговариваясь, умалчивали: в дружине Рюрика не привечали тех, кто бился за свое, а не за князево и приглядывали за всяким, кому в голову приходили лихие мыслишки, а особо те, какие грозили перекинуться в смуту иль подбивали на бунт.
— Хельги, ладья очень хорошая и крепкая, — подошел Ньял, измаранный кровью. — Я знаю, что на ней пришел друг твоего врага, но при чем тут лодка? Забери себе!
— Запалю костер поминальный для всех, кого извел Буеслав и его псы, — лицо Хельги построжело. — Там у борта подраненный чужак лежит, так вот его тоже пожгу вместе с мертвяками, если не скажет, где искать Петела.
Северянин покивал понятливо:
— Это твой бой, Хельги. Я не стану спорить и даже помогу.
Дальше Тихий ни об чем не думал, делал свое дело, какое завсегда исполнял после сечи: обошел людей, поглядел на посеченных ворогов, унял тех воев, какие все еще злобились, пиная сапогами мертвых.
Через малое время ладью дотянули до берега*, сняли тюков, каких немало сыскалось, а потом уж искупались в реке.
Хельги скинул доспех, пошел в воду и долгонько тер руки, смывал вражью кровь, отпускал и злобу воинскую, и тяжкие мыслишки. Обсохнув, дождался, пока люди Ньяла поднимутся на драккар, а его десяток уйдет вслед за ними, и принялся за ражего воя, какого оставил в живых.
Тот оказался крепок и телом, и духом: молчал, скрипел зубами с досады, глядел смурно. Тихий спросил о Петеле раз, другой, потом без злости, раздумно молвил:
— Воля твоя. Молчишь, так молчи. Токмо не ори потом, когда ладью подпалю. Сгоришь, пеплом развеешься.
— Вона как, — ражий сплюнул, утер рукавом кровищу со лба. — Слыхал я про Хельги Тихого. Ты ли? Лютуешь? Петела хочешь поймать? Из-за чего закусились?
— Не твоя забота. Не пытай.
— Я ходил под Буеславкой. Расплевались зимой. Ему злоба в голову стукнула, взялся зверствовать у словен. Много весей пожог, ярился. Не по мне такое, чтоб сосед на соседа, брат на брата. Оставил его в Лихачах, он по весне сбирался с ватагой на Посухи идти.
— С чего ты принялся языком молоть? Огня испугался? — Хельги неторопко вытряхнул из отмытого сапога камешек.
— Я ничего не боюсь. Пожил и ладно. Тебе я не друг, знай об том, но и Буеславу Петелу руки не подам. Сыщи его, расквитайся за людишек.
— Жить хочешь? — Хельги прищурился.
— Не ты мне живь подарил, не тебе и отнимать. Если сгорю, стало быть, так боги порешили. Твори чего удумал, — ражий встал и повернулся идти на ладью, какую обложили со всех сторон и сухостоем, и ветками.
— Пошёл отсюда, — поднялся и Хельги. — Ступай один по миру, ищи, где приткнуться. Меча не отдам, встретишь недруга, зубами грызи. Как звать тебя?
— Военег, из Суров.
— Ступай.
Тихий дождался, пока Военег отошел подале от бережка, проводил его недобрым взором. А потом уж оглянулся на драккар, какой стоял посреди реки. Увидал Раску, хотел махнуть рукой унице, да передумал: все еще обидой полыхал, да такой, какой и сам разуметь не мог.
Взъелся на ясноглазую за то, что его слову не поверила, но более всего — за Вольшу. И так раздумывал, и эдак, да понял — не по