— Эх ты, — Тихий двинулся к рыжей. — Улада, ты ела иль позабыла? Слышу, корова мычит, ты ее-то кормила?
— А? — рыжуха огляделась, будто не разумея, где она и зачем. — Желана приносила мне каши.
И снова зашлась горькими слезами.
Раску будто кто стукнул. Больно стало за осиротевшую Уладу, да и за себя до горки: без родни, без дома, в большом и незнакомом Новограде.
Уница слез себе не дозволила, а вот слов кинула:
— Корова-то бьется. Доила, нет ли? — качнулась к рыжей, да Хельги остановил.
— Погоди, Раска, не пугай ее. Сколь знаю Уладу, а все в толк не возьму, кто она есть. Иной раз думаю, что боги ее поцеловали в темечко, отпустили в явь, а ей тут не понравилось. Она смотрит вокруг, а видит не то, что ты иль я, — Хельги нахмурился. — Пропадет одна. Теперь и с подворья погонят. В доме воя нет, она не вдовица. Земля снова князю отойдет, если никто не перекупит.
Раска думала всего миг:
— Я перекуплю. Улада со мной будет. Чего уставился? Сироту по миру? Не дозволю!
— Уймись, — Тихий улыбнулся. — Чего ты все воюешь, не пойму. Уладу любят, одну не бросят. Я б и сам не дозволил.
— К себе бы взял? Как и меня давеча хотел? Давай, сведи к себе всех девиц, жалей, весели, — Раска хмыкнула. — Дом твой, чую, большой. Всем места хватит.
— Верное твое слово, — Хельги хохотнул. — Дом немалый, девки гурьбой валят.
— Болтун, — уница махнула рукой на Тихого и двинулась к Уладе: — Не плачь, не надо. Матушке твоей от этих слез плохо и горько в нави. Пойдем, я тебе пряник спеку. Хочешь пряник-то, Улада?
Та кивнула и потянулась за Раской, какая уж взошла на крыльцо и принялась разглядывать дом.
От автора:
Кнорр — торговое судно викингов. Драккар — военное.
Стогна — площадь
Глава 9
Тихий удивлялся, глядя на Раску: ведь без раздумий, в один миг порешила беречь сироту — чужую и незнакомую. Пока стоял, изумляясь, Улада отошла от уницы и тихонько встала рядом с Хельги; тот уж знал, что вещать начнет: смотрел на то, как глаза ее сверкнули ярко, будто огнем полыхнули. Почуял, как замурашило, как морозец пробежал по хребту.
Она оглядела Тихого и молвила:
— Сердце у тебя трепыхается, стучит громко, тревожится. Ты сам себя казнишь, сам себе хуже делаешь.
Хельги слушал чудную девицу молча, зная, что истину речёт, будто глядит наперед и ведает то, что от других сокрыто.
Тихий, не нашелся с ответом, с того погладил несчастливую по теплой головушке.
— Ступай, Уладушка. Ты Раски не бойся, она тебя в обиду не даст.
— Я знаю. Внучка Мелиссинов* смелая и добрая. Только уж больно воли хочет. Обид на ней много, страха. Зверёк загнанный. Велес ей подмогой. Скотий бог завсегда милостив к деткам своим, — Улада замолчала, будто обессилела: взгляд ее потух, глаза слезами наполнились. — Матушка моя, матушка…
— Чегой-то она? — уница подошла, глядя опасливо. — Олежка, мне почудилось, иль глаза ее огнем горели? Об чем говорила-то? Олежка, чего мочишь?
А Тихий не ответил: слова кончились. Слушал, как стукало сердце заполошное, чуял, что правая Улада.
Хельги кивнул Раске, перехватил суму свою и пошагал по улице. Шел, думки нёс тяжелые, да и вокруг не так, чтоб радостно: темень наползала вечерняя, укрывала сизым небо.
У подворья знакомого дружинника Местяты встал столбом, увидев, как из влазни* выходит жёнка его приземистая, вслед за ней — сам Местька с улыбкой от уха до уха на рябом лице:
— Белянка, погоди, постой, — ухватил жену за косу, потянул к себе и поцеловал.
Тихий сплюнул сердито и пошел к своей домине. Дорогой раздумывал, злобился на окаянную Раску, на Ньяла, и все с того, что сам был кругом виноват.
— Да кто меня за язык-то дергал, — корил себя Хельги, вспоминая разговор с другом-варягом по вчерашнему дню.
Ньял долго глядел на Хельги, видно, раздумывал об чем-то, а послед нахмурился и спросил:
— Раска твоя женщина?
— Тебе зачем? — Тихий уж знал, что услышит в ответ.
— Ты друг мне и я тебе друг. Не хочу, чтобы мы ссорились. Раска мне нравится, она слушает меня и не кричит в ответ, а с тобой ругается. Она сказала, что вольная. Хельги, спрошу еще раз — она твоя женщина?
Хельги не врал Ньялу, на том крепко держалось их братство. Не соврал и тогда:
— Зарок ей кинул, что стану беречь, как сестру.
Северянин задумался, а малое время спустя, ответил:
— Она тебя боится. Она и Яруна боится, и твоего рыжего человека. А мне улыбается только потому, что я смотрю на нее, как ребенок. Я уже устал притворяться и глупо моргать. Кто ее обидел? Почему она нападает?
— Если б знать, — тяжко вздохнул Хельги. — Ньял, тебе, как на духу скажу, дорога она мне. Вижу, и тебе. Ужель расплюемся?
— Не хочу так, — северянин помотал головой: звякнули переливчато серебряные кольца в бороде.
— Тогда пусть разумеет, кто ей дороже. Она сама сказала, что вольная, вот ей и мыслить, где вольнее и с кем. Ньял, друже, ты знаешь, что у меня дело есть. Только богам ведомо, останусь ли в яви, когда найду Буеслава Петеля. Не ко времени вся эта маята с Раской. Разум нужен ясный, а с ней…
— Я помогу тебе всем, чем смогу, Хельги Тихий. Встану рядом, прикрою тебя своим щитом и мечом. Но я не дам никаких обещаний о Раске.
— И ты мне брат, Ньял Лабрис. Мой щит — твой щит, мой меч — твой меч. А об Раске… — Хельги сжал кулаки, но не промолчал: — Об Раске зарока тебе не дам.
— Я завтра уведу своих людей, а вернусь нескоро. Ты рядом с ней будешь, а это нечестно, — варяг опалил взглядом Хельги. — Пока она на драккаре, я говорю с ней. Ступит на сушу — ты говори. Так будет правильно.
— Эва как! Может, велишь с драккара сойти? Самому до Новограда плыть, рыби потешать? — и Тихий вспыхнул.
— Я попрошу дать мне немного времени и не говорить пока Раске, как она дорога тебе, — северянин глядел прямо в глаза, но по-доброму, будто уговаривал.
— Ладно, — Хельги с досады сжал кулаки до хруста. — Но знай, глаз с тебя не спущу. Экий ты многомудрый, Ньял.
— Плохо быть очень мудрым, от этого много печали. Лучше быть мудрым немножко*, — северянин крепко обнял Тихого. — Ты хороший друг, Хельги. Я всегда верил тебе и не жалею.
— Ну ты еще слезу пусти, —