С того мига Хельги утратил покой, глядя на уницу и северянина, а те, будто сговорившись, щебетали друг с другом, как пташки по весне. Ньял вился возле Раски, а та, окаянная, улыбалась ему, сидела рядом и слушала так, будто пели ей дивную песнь.
Злился Хельги: внутри огнем жгло, снаружи — холодком пробирало. Шел по темной улице, пинал сапогами пыль дорожную, постукивал суму кулаком, да так и добрался до своего подворья.
У ворот его встретил закуп* Буян — угрюмый, неразговорчивый мужик.
— Здрав будь, — поздоровался Тихий. — Как тут без меня?
— Справно, — отозвался тот.
Хельги поверил сразу: мужик, скупой на беседу, говорил завсегда: «Справно». А коли дела шли плохо: «Не справно». Вот и весь разговор.
— Ой! Радость-то какая! Живой! — От крыльца уж бежала Буянова женка Малуша, широко раскинув руки.
Улыбчивая, полнотелая, чуть поседевшая Малуша пеклась о Хельги не хуже родной мамки: от хворей лечила, обихаживала, вышивала рубахи к праздникам. Промеж того щебетунья была редкая, не чета мужу-молчуну. Тихий ее привечал, но одного простить не мог — варево ее не то, что есть, нюхать не хотел. А Буян послушно жевал да говорил: «Справно».
— Хоть ты мне рада, — Хельги улыбнулся челядинке.
— Как же не радоваться! А ты никак печалишься? Случилось чего? Ой, а матерь Улады померла. Жалко девку, ох, жалко. Второго дня корова у Мухоней отелилась. Хельги, а телок-то бокастенький, на лбу пятнышко беленькое. Рубаху тебе новую справила, узор пустила обережный, еще и Рарога вышила. Через седмицы две пойду на репище, потеплело же. Землица жирная, самое время сажать. Буянушка коня подковал, страда ж вскоре.
— Буян, — Тихий потряс головой: уж больно говорливая Малуша, — орало* крепкое?
— Справное.
— Да какое орало, — Малуша засуетилась. — Во влазню пойдешь, нет ли? Иль повечеряешь, а ужо потом?
— Во влазню, — Хельги долго не думал, вспомнив стряпню доброй женщины.
— Так я мигом воды натаскаю и чистого дам, — она убежала за угол хоромины, а Тихий остался с Буяном посреди широкого своего подворья.
Оглядел дом — большой, просторный — крыльцо богатое, да разумел: тоскливо. Сейчас ничего не радовало Хельги Тихого, только лишь печалило, и особо слова чудной Улады про то, что сам себе хуже сделал.
— Хельги, — позвал Буян тем и удивил Тихого до обомления: сколь жили бок о бок, закуп принимался за разговоры раза два и всегда о дурном.
— Говори, — Хельги нахмурился и уготовился к плохим вестям.
— Долг я отработал.
— Знаю, Буян. Уйдете?
Молчун лоб наморщил, не иначе слов искал. Через малое время, видно, нашел:
— Некуда.
— Подклет просторный, живите. Заработаешь, свой дом поставишь. Ты ж горшечником был, неужто не сыщешь себе дела? Страду выстой со мной, а там видно будет. Жита дам, голода не узнаете.
Буян оглядел Хельги с ног до головы, послед — обратно:
— Справно.
— Добро, — Хельги и не хотел, а засмеялся. — И чего встал?
Мужик посопел малое время, но не смолчал:
— Ма́лушка к тебе прикипела.
Вот тут Хельги замер, разумев, что Буян жену голубит: молчун молчуном, а ласковое слово для нее сыскал. С того Тихий снова опечалился: сам-то Раску ругал ругательски. Послед озлился: все смешалось в голове из-за окаянной уницы! И с Ньялом закусился, и про Петела забыл, а хуже всего то, что Раске его метания по боку. Чужак он для нее, как есть чужак.
— Буян, живите. Не прогоню, — молвил и пошел в дом.
Утром Тихий проснулся по высокому солнцу, умылся, стянул косу покрепче и вышел с подворья.
Малуша бежала следом, кричала:
— Хельги! Поутричать-то! Хоть взвару хлебни, пряника укуси!
— Недосуг, — отговорился, помня, как о прошлой зиме едва не сломал зуб об ее печево*. — Сходи к Уладе, у нее в дому вдовая теперь живет. Подмоги им надо.
— Схожу, схожу, — заторопилась добрая. — Не тревожься.
Потом заботы навалились: в дружинной избе обсказал полусотнику о словенских весях, не умолчал и о пожженной ладье. Получил наказ пройтись по Волхову, сыскать ворогов, какие схроном стояли в протоках, а иной раз и озоровали по малым весям.
Сходил к воям, какие ждали его у малой стогны, им кинул слов, указал — кому и куда идти, да какие дела делать. Позже, когда день сходил на нет, влез на торг, купил у бортника горшок с медом и, едва не бегом к Раскиному домку.
У крыльца встал, пригладил бороду и услыхал:
— Уладушка, голубушка, ты б плат накинула. Только из влазни, косы еще не обсохли. Захвораешь.
Хельги обомлел: такого ласкового голоса уницы еще не слыхал. Говорила, словно пела!
— Тепло, — отвечала ей Улада. — Посидишь со мной?
— Что ты? Боязно? Чего боишься? В обиду не дам! Ужо я им всем! Улада, да что ж у тебя руки-то не держат. Погоди, ложку заберу, измараешься. Тебе хлебца иль репки? Я впервой в своем дому хлеба пеку. Никогда еще не видала, чтоб печь в клети была. К очагу привыкла, теперь и этому выучусь. Улада, дом-то какой хороший. Тихий, покойный.
— Раска, — всхлипнула сирота, — ты меня не выгонишь?
— Что ты! Зачем такое говоришь? Со мной будешь, никуда не пойдешь. Ты хлеба-то ешь, оголодала же. Кашки еще положить? Уладушка, ну вот опять. Куда ты рукавом да в мису?
Хельги поставил горшок на крыльцо, сам уселся на приступку и уперся взглядом в куст, на каком уж листов прибавилось за долгий жаркий день. Все думку ухватить не мог, а ухватил — нахмурился.
— Кто обидел тебя? С чего боишься мужей, с чего воюешь? Правый ведь Ньял, а еще дурачком прикидывался. И где глаза мои были? Куда смотрел? А все из-за тебя, ясноглазая. Весь разум растерял. Ямки эти окаянные на щеках…
От автора:
Мелиссин — один из старейших аристократических родов средневизантийского периода
Плохо быть очень мудрым, от этого много печали. Лучше быть мудрым немножко — пословица викингов.
Закуп — это в древней Руси наёмный сельскохозяйственный работник, крестьянин, получивший ссуду от и обязанный её отработать
Орало — рало или орало — земледельческое орудие, близкое к плугу
Печево — печеная еда
Глава 10
— Раска, а нас из домины не выгонят? — Улада глядела жалобно, да со слезой во взоре.
Уница не стала пугать несчастливую, и себя вместе с ней. Вечор кинула слов, что домок перекупит, а куда идти и с кем торговаться — не разумела. Сама боялась, но Уладе того не показывала:
— Я им выгоню, я им так выгоню, — грозилась, — себя не вспомнят. Ешь побольше, прозрачная стала.