— Раска, — сказал, да голоса своего не узнал, — не бойся ничего. И знай, что всегда о тебе радуюсь. О дурном не помни, забудь. Счастлива стань.
— Олежка, да что ты? — затрепыхалась, шагнула ближе. — Почто смотришь так? Не захворал?
Пригладила ворот его рубахи, а Хельги хоть вой. Не увидал в ее взоре ни огня, ни отклика, одну лишь заботу, какую дарит всякая сестрица родному брату.
Себя унял, отозвался ей тихо:
— Здоров, не тревожься, — раздумал малый миг: — Куда понесут тебя ходы?
— В кожевни. Сторговать кож иль обрези. Мне много-то не надо. Хельги, сведешь? — просила, в глаза заглядывала.
— Сведу, чего ж не свести, — себя пересилил и ухмыльнулся глумливо. — Что в расчет?
— А чего тебе? — подобралась и уготовилась торговаться.
— Где пряники, что вечор сулила? На ладье обручей обещалась сотворить, Рарога на новой опояске вытеснить. Раска, и где моё?
— Все упомнил, — прищурилась. — Будет тебе все, что обещала.
— Эва как, — хохотнул, — а чего глядишь недобро? Ты жадная, никак? Погоди хмуриться-то, может, другим разочтешься.
— Чего еще? — насупилась.
— Обскажи, кто обидел тебя. Отчего воев сторожишься? Почему смотришь с опаской? Раска, муж тебя не сберег? — спросил и пожалел в тот же миг.
Глаза уницы сверкнули недобро, кулаки сжались, брови изогнулись, да чудно так, непонятно. Будто зло, но и тревожно.
— Не твоя забота. Недосуг мне разговоры с тобой вести. Отлипни, не лезь.
— Я-то отлипну, а болячка твоя останется. Её и проси не донимать. Чего смотришь? Идем в кожевни. Упреждаю, дух там такой, что слезы из глаз. Вот за то со мной и разочтешься, жадная. Ввечеру каши сваришь, репы запечешь. Киселя мне ягодного, да не жидкого. Разумела? — Хельги указывал, ждал, что осердится, позабудет о беде своей, кака б та ни была.
А Раска удивила: будто вздохнула легче и заулыбалась.
— Угощу, Хельги. Приходи. Улада тебе обрадуется.
И наново взяла его за рукав, потянула из проулка.
На улице, какая вела к Волхову, шаг пришлось умерить: народу тьма. Пробирались тяжко, жались к заборцам, а вышли к торгу, так и вовсе попали в давку. Хельги берег Раску, расталкивал плечами народец, оборонял ясноглазую. Та глядела вокруг, широко раскрыв глаза, молчала и крепко держалась за его опояску.
У причалов встали пропустить обоз в десяток телег. Народец сгрудился, поднажал, с того Раска оступилась, прислонилась к Хельги, выискивая опоры.
Тихий наново потерялся: обнял ясноглазую, прижал к себе. И вовсе не отпустил, если б не почуял, как сжалась в его руках. С того принялся потешаться, чтоб унялась и не боялась:
— Раска, чего прилипла? Да знаю я, знаю, что люб тебе. Уж прости красавица, но не до тебя мне посейчас. Дел до горки. Завтра по князеву наказу поведу десятки по Волхову. Да ты погоди плакать-то, вернусь. Зарока тебе не дам, но коли хорошо попросишь, утешу, так и быть, — и прижался щекой к теплой Раскиной макушке.
Об одном просил Ладу Светлую, чтоб продлила эту простую отраду, не отняла малый миг счастья.
— Чего дрожишь-то? — шептал. — Ладно, так и быть, дозволю поцеловать. Давай, Раска, торопись, пока не глядит никто.
— Охальник, — пнула крепенько по ребрам. — Болтун. Отпусти, переломаешь. Ручищи-то отрастил.
Отпихнула от себя Хельги, вздохнула, пригладила очелье, волоса прибрала и засмеялась:
— Иным разом палку с собой возьму. Без нее с тобой не управиться.
— Воля твоя, — кивнул. — Но знай, упустила ты ныне свое счастье. Вдругоряд уж не буду таким ласковым.
— Благо тебе, Хельги Тихий, — хохотала. — Сколь жить буду, не забуду доброты твоей.
— Вот и не забывай, — плечи расправил потешно, за опояску взялся.
Посмеялись, да и пошли вдоль причалов.
Миновали толпу, добрались до последнего торгового ряда и уж собрались повернуть к кожевням, да не случилось.
— Ирина! — Голос громкий, тряский, говор — чудной. — Боже святый, Ирина!*
Хельги обернулся и увидал царегородца: признал по долгополой одежке* с дивной вышивкой.
— Ирина… — поживший муж весь в золоте, с перстнями на пальцах, стоял у сходен, протянув морщинистую руку к унице.
Хельги брови свел, разумел, что посол к князю: ладья богатая, вокруг челяди немерено.
— Арефа, помоги, ноги не держат, — поживший оперся на руку молодого чернобрового парня и пошел к ясноглазой.
— Обознался ты, Раской меня зовут, — уница смотрела не без интереса: Хельги видел, как оглядела вышивку на одежке царегородца, и как подивилась на долгие полы.
— Ирина…
От автора:
Берёста — кора березы, древний писчий материал на Руси.
Прикладная — печать. Либо выпуклый оттиск, либо чернильный. От слова — прикладывать. Автор сомневается, что собственность жилья подтверждалась документально, но предполагает, что некая статистика, все же, велась.
Для гребешка — современные раскопки показали, что в Новгороде пользовались поясными сумочками. Были навесные кошельки и кошелечки для женщин. В них складывали мелкие вещицы, поскольку карманов еще не было
Боже святый, Ирина — Византия признала христианство в качестве государственной религии в 313 году
Долгополая одежка — византийский костюм 9-го века: длинные одежды с узкими рукавами и для мужчин, и для женщин.
Глава 12
— Да кто ты, дяденька? — Раска оглядела долгополого удивленно.
— Перед тобой Алексей Мелиссин, — чернобровый парень, какого старик назвал Арефой, подал голос. — Антипатос*…
— Много говоришь, Арефа! — поживший прикрикнул злобно и шагнул к Раске.
Взгляд его — цепкий и льдистый — не по нраву пришелся. Глядел, будто корову торговал: Раска уж было подумала, что и в рот заглянет, и зубы сочтет. Хотела ругаться, но встрял Хельги:
— Ошибся ты, Алексей Мелиссин. То не Ирина, а вдова пришлая, — и встал меж стариком и уницей.
— Таких глаз позабыть нельзя. И мне лучше знать, какова была моя сестра. Я так долго искал ее, так долго…
Старик умолк, видно, поминал сестрицу, а вот Раске опять не по нраву пришелся его взор: прикидывался печальным, а смотрел так, будто приценивался.
— Кто твой отец? — пытал долгополый, да так, словно знал — ответят ему, да с почтением.
— Сирота она, нет отца, — Хельги расправил плечи, укрыл за спиной уницу.
Ей бы смолчать, спрятаться, да норов пересилил:
— С чего бы мне говорить с тобой? Не знакомцы, не родня, — высказала Раска, да голову подняла высоко.
Стариковы глаза сверкнули недобро, а сам он довольно ухмыльнулся:
— Как скажешь, дитя мое. Наверно, я ошибся. Люди склонны выдавать желаемое за действительное. А кто была твоя мать?
Раска глянула исподлобья, да и спросила:
— А зачем тебе знать про матушку?
— Ты похожа на мою сестру, которую я потерял много лет назад. Не сердись, не хотел тебя обидеть, — старик говорил сладко, а