— Хельги! — позвала громко.
— Чего кричишь? Соскучилась?
Раска вздрогнула, обернулась: Тихий стоял недалече, прислонясь плечом к сосне. Глядел чудно, будто ждал чего-то.
— Крадешься, как лиса мягколапая. Напугал.
— Прости, красавица, не хотел тревожить, — голос его понежнел. — Ты улыбалась уж очень отрадно. Хорошо тебе тут?
— Хорошо. Давно уж так не было, Олежка. Скажешь, межеумок* я? Едва от посла избавилась, сижу на отмели, ни крыши, ни очага, а довольна. Тут дышать легко, тут воля. Ни людей докучливых, ни дел маятливых.
— Про межеумка я и не думал, — Хельги подошел и сел подле уницы.
— Держи-ка, — протянула канопку со взваром. — Горячий. И вот пряник тебе. Послед каши сотворю.
— Благо тебе, — отпил да и вернул Раске. — Канопка одна, давай в черёд.
Дальше утричали молчаливо: уница на реку любовалась, но чуяла тяжкий взгляд Хельги. Не боялась, верила ему, знала, что и сам не обидит, и от лихих людей оборонит.
Время спустя, Тихий заговорил:
— Говоришь, дел маятливых нет? Раска, сколь на месте усидеть сможешь? Миг, другой? Не по тебе леность, чую.
— Не веришь? — улеглась на траву. — Вот так и буду лежать. Сколь дён в небо не глядела, облачка не пересчитывала.
— Добро, лежи, — Хельги поднялся и ушел.
Через малое время услыхала Раска хруст, а обернувшись, увидала как Тихий шалаш творит: палок сыскал, веток натаскал, да и вязал крепенько.
— Ты облака-то все сочла? Гляди, еще и тучи вдалеке, об них не позабудь. Дождь, видно, недалече, — ухмыльнулся и принялся ехидничать: — Не можешь на меня не глядеть? Да знаю я, знаю, что пригож.
Уница только улыбнулась в ответ: солнце разнежило, разморило, с того и ругаться охота прошла.
Полежала еще немного, руками-ногами пошевелила, а потом уселась, глядя на реку. Та, блескучая, спокойна была, а вот плескалось в ней то, чего Раска упустить не могла никак.
Подскочила и, подобрав подол, шагнула в воду. В прозрачной волне увидала рыбешек: плотву мелкую, уклейку верткую. Недолго думая, бросилась на бережок, ухватила рубаху Ньялову и снова в протоку. Зашла в реку по грудь, увязала ворот рукавами и расправила рубаху под водой: рыбка и потянулась в нехитрую ловушку.
Улов тащила, улыбалась шире некуда, даром, что вымокла: рубаха облепила, с кос течет, понева набухла, тяжелой стала.
— Олежка! Глянь! Рыби наварим! — хвасталась.
— Раска, так-то я рад, да вода студеная, — подскочил, подхватил под руки. — Всякое думал, но не знал, что ты из рыбарей. Да брось ты рубаху, к огню иди.
— Чегой-то брось? — прижимала к себе добычу. — Моё!
— Твоё, — кивал, тащил к костерку. — Никто не отнимает. Раска, ты как дитё.
— Нашел дитё. Какое я тебе дитё?
— Да уж какое есть, — усадил, отнял рубаху с рыбой, принялся утирать мокрую мордашку.
— Сама я, — отворачивалась. — Хельги, да пусти!
— Теперь Хельги? Не Олежка? — Улыбался, да так красиво, что Раска загляделась. — Когда от сердца говоришь, завегда Олегом называешь.
— Как придется, так и зову, — нахохлилась: взгляд Тихого не понравился.
Глядел горячо, глаза сверкали чудно и тревожно. С того Раска озлилась и принялась ворчать:
— Самый умный? И то приметил, и это. Ты голове-то отдых дай, инако треснет от многомудрости.
— А сейчас чего боишься? Почто ругаешься? — и глядел, прищурившись по-доброму, будто видел ее насквозь.
— Хельги, чего боюсь и с чего ругаюсь — не твоя забота. Мне перед тобой за всякий чих ответ держать? Должна тебе, кто б спорил, но я не челядинка, чтоб насмешки терпеть.
— Эва как, — и он осердился. — Ну коли моя голова треснет от многомудрости, то твоя — усохнет от скудоумия. Я насмехался над тобой? Потешное от сердечного отличить не можешь? Ты заботы не видала, Раска? Да где тебе, всю живь о других пеклась-тревожилась, а о себе забывала. Сладко при муже жилось? К себе привязал, воли не дал. Как он уговорил тебя? Таскался за тобой, жалился?
— Не тронь! — вскочила, себя не помня. — Вольшу не тронь! Не виноватый он, родился таким!
— Да хоть хвостатым! Вольша твой не дурень ни разу! Знал, что не оставишь, что жалости в тебе на всех хватит!
Раска и дышать забыла! Гнев горло сжал, яростная пелена глаза застила! Но промеж всего, больно кололо то, что правый Хельги.
— Не ходи за мной, — прошипела. — Увижу рядом, уплыву с клятой отмели. Пусть утону, лишь бы не близ тебя.
И ушла по берегу, тяжело ступая.
Уселась на песчаном отвале, с какого утром любовалась явью, обняла коленки руками и пропала в думках: вспомнила, как согласилась на свадь, да сжалась, заскулила и зарыдала.
Идти за Вольшу не хотела, противилась, но жалость одолела: он, калека, ходил за ней, уговаривал без малого год, просил, жалился, ни на миг не отпускал. Раска маялась, зная, что через него многому выучилась: мастерицей стала, да не безграмотной. От него одного слышала доброе слово, да ласку видала, какой не дарили домочадцы. Промеж того и перед тёткой Любавой ее защищал, удерживал руку ее тяжелую, увещевал. Через то уница чуяла, что должок за ней, а потому платила, чем могла.
Помнила, как нелегко было сидеть при болезном, когда подруги уходили на гулянья, собирались на посиделки. А Вольша будто нарочно, валился с ног аккурат перед праздниками, словно не хотел пускать Раску в мир, да к людям.
Про ночь после свади и вспоминать не хотела: и про страх жуткий, и про то, как отворачивалась от мужниных поцелуев, и про слезы, какие лились не переставая. Вольша, увидав ее нелюбовь, повинился, послед встал с лавки и вышел, тяжко опираясь на рогатины, во двор. Там уж и простыл, а поутру свалился с грудницей. Прожил немного: девять дён. И все то время просил у Раски прощения, молил зла не держать. Так и ушел за мост, оставив жену девицей.
Выла уница, слезами умывалась, глядя на светлую реку, на лазоревое небо. Впервой вот так себя жалела, и все через окаянного Хельги. Откуда слов взял, чтоб болячку старую содрать? Как узнал про жизнь ее горькую?
Сколь сидела — не ведала, да так бы и осталась, если б не дождь спорый. В горе своем Раска и не заметила, как небо тучами заволокло.
Гордость не дозволила пойти в шалаш к Хельги, с того и мокла под ливнем, дрожала, но терпела.
— Хватит, — Тихий подошел. — Раска, идем, укроешься.
Уница промолчала, нянькая обиду.
— Упреждаю, сама не пойдешь, понесу. И не выговаривай потом, что силком утащил, — грозился.
Она не нашлась с ответом, но через малое время повернулась, глянула прямо в глаза пригожему и спросила:
— Давно тут