Потом уж увидала, что и ему не сладко, а так-то глянуть — и вовсе горько: брови изогнуты печально, кулаки сжаты.
— Сколь тут сидишь, столь и стою, — умолк, но ненадолго: — Прости мне. Мог бы, слова обратно в глотку затолкал. Уж поверь, тебя огорчил, а себе больнее сделал.
— Не хочу с тобой идти, — утерла мокрые щеки, вздохнула тяжко, как дитя обиженное.
— Укройся от дождя. Я не останусь, уйду подальше, — протянул руку, ответа ее ждал, да, по всему видно, тревожился.
Раска помолчала малое время, а потом взялась холодным пальцами за его горячую ладонь.
От автора:
Удоволишь — МУЖ — Могущий Удоволить Жену. Или удовольствовать. Слово имеет несколько смыслов: дать пропитание (довольство), продолжить род.
Межеумок — человек среднего ума.
Глава 18
Хельги подтолкнул Раску в шалаш, усадил и укутал в теплую шкуру. Хотел согреть иначе — обнять и утешить, — но сдержался. Чуял за собой вину, с того и собрался вон, чтобы не печалить ясноглазую лишний раз.
— Погоди, — удержала за руку. — Дождь спорый, вымокнешь. Садись рядом.
Послушался, сел и опустил голову: себя виноватил, но и знал, что правый. Промеж того, тяжко было смотреть на заплаканную уницу, зная, что рыдала из-за него.
Сидели молча: Хельги слушал, как тихо стучит дождь по шалашу, и как громко бьется сердце, какое болело за Раску, да и за себя до горки. Тихий не рад был сказанному, но знал, что смолчать не мог: ревность, пакостница, не дозволила. Вольша унице дорог. С того Хельги знал, что тягаться с мертвым не может: ни отвадить его, ни припугнуть, ни в морду сунуть для острастки.
Много время спустя, Раска заговорила:
— Олежка, — вздохнула тяжело, — про Вольшу дурного не говори. Ты об нем не знаешь, да и обо мне тоже. Сколь зим он был рядом, сколь оберегал — тебе невдомек. Он один со мной возился, только от него слыхала доброго слова и видала утешения. До самой своей смерти берег меня, и не тебе его судить. Одна беда — любил меня крепко. А я виновата перед ним, да так, что не обсказать.
— Раска… — Хельги сунулся было к ней, но она оттолкнула легонько рукой.
— Правый ты, уговорил меня Вольша, разжалобил. Пошла за него с того, что пеклась о нем, и тут ты угадал. Задолжала я ему и отплатила, — высказала, да и глянула на Хельги: на ресницах слезы, во взоре печаль.
А Тихий едва злобу удерживал:
— И как? Сладко было с нелюбым?
— А тебе сладко было, когда на ладью за мной сунулся, под мечи себя подвел? — и взором опалила. — Ты-то долг свой передо мной помнишь. Ай не так? И чего ж на меня ругаешься, коли сам такой?
— Не путай! — злился. — Ты не просила, сам порешил идти за тобой!
— Вот и я сама порешила пойти за Вольшу⁈ — и Раска вспыхнула! — Тебе можно платить, а мне — нет⁈ А теперь раздумай, каково бы мне жилось, если б тебя посекли⁈ Хельги, богами светлыми заклинаю, перестань расчет передо мной держать!
— Раска, так донимаю тебя?
— Олежка, — качнулась к нему, — не донимаешь. Я тебя донимаю, я обуза тебе. Пойми ты, не хочу долгов плодить, расплачиваться тяжко.
— Глупая. Расчета с тебя не спрошу, жалиться и долгом попрекать, не стану. Слово даю, — дотянулся до Раски, обнял, согрел руками озябшие ее плечи.
— Тогда не бей по больному, — всхлипнула. — Почто так о Вольше? Он рядом был, он берег.
А Тихий едва не взвыл:
— Раска, прости. Хотел ведь раньше приехать. Забрал бы тебя, уж прожили как-нибудь.
Она посопела малое время, прижавшись щекой к его груди, а потом затрепыхалась:
— Забрал бы он, гляньте. Сколь раз говорить, вольная я. Почто за меня думаешь, чай, своя голова есть. И с чего я с тобой жить-то должна? С какой такой радости?
Хельги оглядел шалаш, кинул взгляд на небо, какое просветлело, избавившись от туч и уж не сочилось дождем:
— Жалею тебя, Раска, жалею. Знаю ведь, что люб тебе, вот и зову с собой. Ты раздумай, красавица, упустишь меня, обратно не воротишь, — улыбнулся, глядя на солнце, какое показалось из-за облаков.
— Ништо, один не останешься, — усмехнулась Раска. — Я упущу, так другая к рукам приберет.
Хельги оглядел уницу, разумев, что боле не сердится. Хотел дальше потешаться, но с языка соскочило иное:
— Раска, ты запросто так злобу не отпускаешь. Обещалась уплыть от меня, грозилась потонуть. А теперь сидишь, зубоскалишь. Это вот с чего?
Ждал, что осердится, ждал и слез, и бровей нахмуренных, а услыхал иное:
— Да так просто и не обскажешь, — вздохнула, голову к плечу склонила: — Будто легче стало и задышалось привольней. Ты вот слова обидные кинул, но ведь верные они. Я себя корила за бестолковую свадь, а через тебя разумела, что не одна в том виноватая. Вольша поумней других был, любого мог уговорить. Вот и меня сумел. А ведь знал, что и без свади его б не оставила.
Она помолчала малое время, а потом брови изогнула удивленно:
— Вот об чем берегиня вещала. Все мне во благо обернется.
— Что еще за берегиня? — Тихий качнулся ближе к Раске, разглядывал глаза ее бедовые.
— Так эта… — замялась: — Ты чего выспрашиваешь? И чего жмешься ко мне? Не помню, чтоб дозволяла!
— Эва как! Я жмусь? Сама ко мне прислонилась, рыдала, всю рубаху слезами залила, — он и не подумал двинуться от уницы, еще и плечом прижался к ее плечу.
— Хельги, да отлезь, бесстыжий, — толкала парня.
— Чегой-то сразу бесстыжий? Сама меня за руку взяла, велела с тобой сидеть, — наклонился и поцеловал гладкую Раскину щеку, румяную от сердитости.
Потом глядел, как брови ее изгибаются изумленно, а во взоре разгорается злое пламя. Едва себя удержал, чтоб не целовать и снова, и опять, и наново.
— Ах ты! — замахнулась кулачишком.
— Раска, уймись! — подскочил и бросился вон из шалаша. — Опять гонять станешь⁈ Да за что⁈
И побежал, да потешно так: подскакивал, оборачивался на уницу, какая гналась за ним, подобрав подол бабьей рубахи. Бежал-то небыстро, да и не со страха, хотел развеселить Раску, чтоб не видеть боле слез в ясных ее глазах. И ведь добился своего: через малое время уница остановилась и захохотала.
— Олежка, спаси бо, — отдышалась. — Ведь знаю, что подначиваешь меня нарочно. Не могу зла на тебя держать, не выходит, не получается. Послушай-ка, все равно под дождем вымокли. Айда рыби ловить? Гляди, плещется, сама в руки просится.
— Нашла дурачка, — упирался Тихий