Уница не ответила, зная, что молчанием сердит цареградца: за два дня не кинула ему ни единого слова. Арефа тщетно подбивал ее на беседу, то подначивая, то ластясь, то угрожая, но не преуспел.
Да Раске и не до него вовсе: знала, что смерть на нее поглядывает, с того и перестала думать о пустячном. Разумела, что не желает чернить последние дни, тратить время на препирательства, а вот о хорошем вспоминала; о матушке ласковой и по-бабьи несчастливой, об Уладе невезучей, о Сияне-сироте, о Вольше болезном, но боле всего об Хельги — любимом до слез в глазах, до изумления и замирания сердца.
Раска не тревожилась о Тихом, крепко веря слову Велеса, но всякий день просила светлых богов, чтоб жизнь лю́бого счастливой была, пусть даже без нее, неудачливой. Уница крепко жалела себя, но слез не лила: всегда знала, что мокрядь делу помеха, а не подмога.
— Кони обессилели, — подал голос Военег. — Здесь вставать надо. До леска не дотянем.
— Тогда к реке, — отозвался царьградский вой с рубцом на лбу. Еще один ратный, невысокий его земляк, кивнул, соглашаясь.
Арефа тронул коня, и малый отрядец свернул к Волхову.
Через малое время встали на бережку, коней стреножили, напоили и принялись обустраивать ночлег. Пока суетились, сумерки опустились душные, какие случаются перед грозой.
Чернобровый подошел к Раске, потянулся, зарылся руками в долгие ее косы и вдохнул глубоко:
— Я обещал антипатосу, что привезу тебя, но теперь жалею, что поклялся. Может быть, мне не нужно держать слова? Я всего лишь слуга своего господина, благородство мне не к лицу.
Раска собралась уж пнуть его коленкой, но побоялась обронить нож, какой прятала в поршне. На оружие сильно не надеялась, но держала про запас и на тот случай, если Арефа вздумает донимать, а у нее не останется сил, чтоб оттолкнуть противного.
— Опять молчишь? Где твоя ярость? Не разочаровывай меня, — чернобровый злился.
— За водой пойду, — Военег встрял.
— Иди, — дозволил цареградец. — Раска, тебе нужно умыться. Он тебя отведет. А потом мы поговорим, время пришло. Нам нужно многое обсудить и понять, чего мы хотим.
Уница брезгливо сморщилась, сбросила с себя руки постылого Арефы и двинулась за Военегом, какой шел неторопко, будто дожидаясь ее.
У воды Раска опустилась на колени, принялась смывать с себя пыль дорожную. Послед хотела косы плесть, да руки опустила: знала, что чернобровый расплетет, что нравятся ему долгие ее волоса.
— Арефа тебя не отпустит, — Военег подошел, присел рядом. — Окаём он. В глазах дурь, видал я таких. Его резать будут на куски, а он улыбаться станет.
— А тебе что за дело? — огрызнулась Раска. — Ты деньгу свою получишь и уйдешь. Сколь обещали за меня?
— Погоди…
— Чего годить? — глядела злобно. — Что совесть твоя очнется? Ты ж вой, рус, а бабу чужаку продал. Стыдись, коли осталось в тебе человечье. А не осталось, тогда и ждать от тебя нечего. Что лупишься? Правда глаза колет?
— Колет, — Военег брови изогнул горестно. — Спать не могу, кусок в горло не лезет. Хельги твой отпустил меня, а мог бы посечь иль в огне спалить. Супротивники мы, кто б спорил, но ведь пощадил. Должен я ему. А тут ты…
— Сколь обещали за меня? Я больше дам, — Раска подобралась, уготовилась торговаться. Надеждой обожгло, да горячо!
— Нужна мне твоя деньга, как корове седло, — вой насупился. — Серебра стяжать везде можно. Я места себе ищу. В Новограде при Рюрике жить не хочу, да и в своей веси не осяду боле. Жена с дочкой пропали, искал их, да не нашел. Домок мой по бревнышку растащили. Негде корни пустить, нечему радоваться. Хотел уйти с Арефой в Цареград. Ежели в словенских землях мне не свезло, так, может, на чужбине приживусь. Зароков я ему не давал, за деньгу подрядился, да за посул сыскать места в новой земле. Но ведь сторговались. И что теперь? Отпираться?
— А Хельги тебя нахваливал, — Раска подалась к вою. — Говорил, за правду ты. С того и отпустил. Поминал тебя часто.
— Поминал он… — у Военега щека дернулась. — Сердце мне не рви, окаянная. Сам не рад, что в такое угодил. Знал бы, на что иду, никогда б не согласился.
— Сердце тебе не рвать? Может, еще пожалеть? Вот что, иди отсель. Твоя беда, ты и майся. А мне с тобой говорить не об чем.
Вой поднялся и ушел, оставил Раску на берегу.
Уница слез не удержала. Долго-то не рыдала, утерлась и огляделась, да учше б не смотрела: увидала вдалеке две сосны, какие крепко свились друг с другом, и узнала место. Отмель светлая, которую часто видела во снах, рядом. Та, о какой крепко помнила, та, где была счастлива вместе с Хельги. Горя не снесла и взвыла:
— Велес Премудрый, ты обещал мне! Оброни Олега, сбереги! Я живь за него отдала, так сдержи слово! Все стерплю, лишь бы он в навь не ушел!
Позади хрустнула ветка, напугала: Раска подскочила, обернулась и увидала Военега, какой стоял близ сосны, опустив руки, поникнув плечами.
— Тебе чего? Пошел! — в злобе подхватила камень, какой увидала под ногами, и кинула в воя; тот угодил мужику в плечо.
Военег не отступил, вытерпел боль, лишь скривился, будто горького отведал:
— Стемнеет, уготовься, — сказал негромко. — Посекут меня, беги без оглядки. Доберешься до веси, подмоги проси. А теперь помалкивай, на меня не гляди. Ложись раньше других и притворись, что спишь. Не выдай нас.
— Военег… — протянула к нему руку.
— Правая ты. Какой я вой, какой русич, ежели принялся своих продавать. Ты вон живь за жениха отдала, с Велесом сторговалась, не убоялась. Да и Олегу твоему я должен. Разочтусь, совесть уйму.
Раска слов не нашла, но руку приложила к груди, поклонилась Военегу. Иного не измыслила, но уповала на то, что разумеет ее вой, поймет, что благо дарит от сердца.
Мужик ушел, а Раска потянулась следом, чуть погодя. Как дошла до ночлега, так и уселась на шкуру, какую загодя расстелили под сосной на мягких иглах.
— Прими, молодая госпожа, — Арефа подсел, протянул мису с горячей снедью. — Тебе нужны силы, а мне — твое здоровье. Ночью будет дождь, я лягу с тобой и укрою нас обоих. Не бойся замерзнуть, я этого не допущу, — улыбнулся глумливо. — Как долго тянется вечер в новоградских землях. На моей родине тьма приходит быстро, совсем нет сумерок. Здесь все непривычно, здесь странные люди. Они могут подраться утром, а к ночи