— Я никогда не забуду, что ты сотворил, Арефа. И никогда не прощу, — Раска кинула мису с кулешом, которую подал чернобровый. — Я — Строк. Невеста Олега Шелепа. Ты мне не друг, и говорить нам не об чем. Я скорее сдохну от дождя и холода, но никогда не лягу с тобой. Приневолить можешь, но не жди, что буду покорной. Всякий миг бойся. Не я помщу, так живь тебе помстит. За все ответишь, пёс.
— Мне нравится такая Раска, — Арефа обжог взглядом. — Будет интересно приручить тебя.
— Давай, бейся башкой, упирайся, — уница усмехнулась. — Пшёл вон, безродный. Спать буду.
Не дожидаясь ответа, Раска улеглась, накинула на голову край шкуры и затихла. Слышала, как надрывно дышал Арефа, как вои, устроившиеся поодаль, бряцали оружием, как всхрапывали кони. Молчала уница, но творила мольбу, просила богов помочь Военегу и ей до горки.
Тьма пала, вдали полыхнуло зарницей, а послед раздался гром. Через малое время дождь посыпался, да не спорый: крупные редкие капли стучали по земле, словно время отсчитывали.
— Раска, — Арефа положил руку ей на спину, — я не отдам тебя Мелиссинам. Увезу в свой родной город, тебе понравится Александрия*. Там теплое море, там ты не узнаешь голода*.
Уница промолчала, а чернобровый, не дождавшись ответа, потянулся обнять. Руки его — крепкие и неласковые — прошлись по Раскиными плечам, а через миг он принялся целовать в шею; не нежил, кусал.
Раска отбивалась изо всех сил, да где там! Чернобровый задыхался, рычал, будто волк, какой вцепился в добычу.
— Отпусти ее. — Голос Военега — недобрый и грозный — вторил далекому грому. — Отпусти, сказал.
— Отойди! — прошипел Арефа. — Я плачу, а ты выполняешь мои приказы и молчишь.
— Военег, уймись. Не наше дело, — долгобородый встал рядом, положил ладонь на рукоять меча.
— А что наше? Девок неволить? — Военег вытянул топорик из-за пояса. — Иль помогай, иль вставай супротив меня.
— Убить его! — Арефа оторвался от Раски и крикнул царьгородским воям. — Немедля! Золотом плачу!
Вот тут Раска опамятовала, отринула страх и закричала:
— Хозяина бейте! Чтоб злата стяжать, далече идти не надо! — и уж не оглядываясь, бросилась за сосну, где и сжалась в комок.
— Вона как, — протянул долгобородый. — А девка-то не дура. Злато у иноземца в кошеле. Военег, встань-ка со мной супротив иноземцев.
Потом Раска не видала ничего: молнии сверкали, бились о земную твердь, лязг мечный оглушал, крики мужей вторили грому небесному.
Через малое время все стихло, будто на мир накинули плотную шкуру: ни звука живого, ни ветерка, ни плеска воды в реке. Стучали дробно дождевые капли по листам дерев, да гулко билось сердце невезучей Раски.
— Схоронилась? — неслышно подошел долгобородый. — Вылазь, кончился твой цареградец. Вона, надвое мечом развалили. И людей его посекли, мертвые теперь. Что смотришь? Не нравлюсь тебе? Да мне без разбору. Разочтись, красавица, со мной, полюби жарко. Отпущу поутру, живь тебе оставлю.
Шагнул ближе и ухватил Раску за волосы, потянул за собой. Уница обомлела, вмиг вспомнила матушку и то, какие муки приняла от насильника. Через миг затрепыхалась, забилась, но успела вытянуть тятькин нож из поршня.
Долгобородый кинул ее наземь, склонился и дернул ворот бабьей рубахи, но боле не успел ничего: нож лихого татя Нежаты Строка глубоко увяз в шее мужика.
— Тва-а-арь… — прошипел вой, заливаясь кровью, и вскинул руку с мечом.
Тогда и поняла Раска, что конец близок. Зажмурилась, не желая видеть напоследок жуткий лик воя, вспомнила Хельги и его горячий взгляд. Ждала кончины, а дождалась иного: почуяла, как заваливается долгобородый, а послед и вовсе падает рядом.
— Вставай, разумница. Закончилось все. — Голос Военегов почудился сладкой песней.
Раска открыла глаза, едва не закричала от счастья, но слова выскочили иные:
— Чего так долго? Страху натерпелась, едва не поседела.
Военег хмыкнул, стряхнул с меча кровь дологобородого и протянул руку:
— Не на гуляньи. Выжила и рада будь. Идем нето. Надо до рассвета уйти подальше.
— Злата забрал у Арефы? — Раска подскочила, будто сил в ней прибыло. — Чего смотришь? Не пропадать же добру.
От автора:
Александрия — древний город на берегу Средиземного моря. Был частью Византийской империи.
Не узнаешь голода — долгое время Александрию считали главной житницей империи. Климат и почва позволяли снимать несколько урожаев в год.
Глава 29
— Хельги, я дорожу нашей дружбой, но сейчас очень хочу тебя ударить, — Ньял прикрыл глаза и привалился к низкому борту кнорра.
— Ударь, друже, тресни промеж глаз. Глядишь, полегчает мне, — Тихий уселся рядом с варягом, да с размаху, будто ноги подломились.
— Ты ходишь от борта к борту уже третий день. Или доски проломятся, или твои ноги сотрутся, — хохотнул северянин. — Поверь, оттого, что ты мечешься, кнорр быстрее не поплывет.
— Благо тебе, утешил, — Хельги опустил голову и пропал в думках.
С того дня, как узнал об Арефе, места себе не находил: о Раске тревожился, а если правду сказать — и вовсе боялся. Как очистили весь от татей, как сочли подраненных и посеченных, Тихий велел без промедления возвращаться в Новоград. Дождался, пока ладьи с его десятками отвалят от берега, а послед, едва ль не волоком, потащил Ньяла на кнорр. Там и вовсе дураком сделался, ругался на северян, чтоб гребли быстрее, и злобился на Лабриса за то, что покоен и безмятежен.
— Ты еще ничего не знаешь, — подал голос Ньял. — Может, Раска дома и печет вкусный кислый хлеб… — умолк, а потом молвил зло: — для тебя.
— А хоть бы и для тебя, лишь бы жива была, — Тихий хотел взвыть, но сдюжил, смолчал. — Если забрал ее цареградец, то где ж искать? Тем разом знали, что везут на посольской ладье, а ныне неведомо. Пешими, конными, по воде? Да что ж так долго идем? Ньял, сук те в дышло, чего парус не поднимаешь⁈
— Ветра нет, вот и не поднимаю, — варяг нахмурился. — Хельги, мы ее найдем. Доберемся до Новограда, а там следы отыщутся. В ваших городах много глаз, кто-нибудь видел, как ее увезли. Тот человек не знал ничего,