Мы подошли к двери из тёмного дерева. Георгий постучал, открыл и пропустил меня вперёд.
— Мария Сергеевна, ваш репетитор, — коротко представил он, и я переступила порог, входя в свой первый рабочий день в самом странном месте на свете.
Комната действительно напоминала школьный класс, но в миниатюре и с безупречным дизайном. Одна массивная парта из светлого дерева, современная интерактивная доска, проектор, убранный в потолок. Ничего лишнего. Только знания и полная концентрация.
Георгий бесшумно откланялся и закрыл дверь, оставив меня наедине с учеником. Я стояла, слегка ошеломлённая тишиной и серьёзностью обстановки.
— Мария Сергеевна, — раздался сдержанный, чёткий голосок. Демид сидел за партой, спина прямая, руки сложены. Он кивнул мне, как маленький дипломат. Ни тени вчерашней дерзости.
Я опешила. Это был не ребёнок, а… словно робот. Или солдат после строгого разговора с командиром. «Как же с ним поговорили? — промелькнула тревожная мысль. — Неужели Маркус Давидович был настолько строг… или, не дай бог…» Я сглотнула, отгоняя страшные картинки. Нет, в этом доме, кажется, предпочитали психологическое давление, а не физическое. Но эффект был пугающим.
Надо было что-то менять. Лёд нужно было растопить, иначе урока не получится.
— Демид, — мягко сказала я, делая шаг вперёд. — Если тебе будет проще, можешь звать меня просто Машей. Только между нами.
Его глаза, до этого смотревшие в учебник, мгновенно сверкнули. Вот он — тот самый детский, живой огонёк, который я видела вчера. Я не удержалась и улыбнулась.
— А ты папе не скажешь? — спросил он шёпотом, с внезапной хитринкой.
— Не скажу, — так же тихо пообещала я.
— И даже условия не выдвигаешь? — его брови поползли вверх.
Я опустилась на корточки рядом с его партой, чтобы быть с ним на одном уровне. Мягкая юбка аккуратно обтянула колени.
— Мне важно, чтобы у нас установилось доверие, — сказала я искренне. — Тогда любой материал усваивается в два раза быстрее и интереснее. Это проверено годами моей работы. А условия… у нас с тобой общая цель — чтобы у тебя по русскому были только пятёрки. И мы её достигнем. Договорились?
Лицо Демида просияло. Он сбросил маску «молодого господина» и снова стал просто мальчишкой, которому недавно поставили двойку.
— Понял! — с энтузиазмом сказал он. — Тогда давайте начнём, а то я за диктант двойку принёс, и отец… — он вдруг смолк, и тень промелькнула в его глазах.
— И отец был недоволен, — тихо закончила я за него. — Я понимаю. Но мы это исправим. Давай посмотрим, что у вас было в этом диктанте.
Он потянулся за тетрадью, и я почувствовала, как первые, самые тонкие нити контакта между нами натянулись. Это была маленькая победа. И, возможно, самое важное достижение за сегодня. Теперь можно было приступать к орфографии.
Мы отложили учебник в сторону и разобрали его злополучный диктант по косточкам. Ошибки были обидными, «детскими»: пропущенные мягкие знаки в глаголах, одна безударная гласная в корне, которую можно было проверить.
— Пф, ну это же ерунда! — фыркнул Демид, когда я указала на них. — Могли бы и не снижать оценку за такое… Я же всё в основном правильно написал!
Я покачала головой, но не с упрёком, а с пониманием.
— Это не ерунда, Демид. Это — дисциплина, — сказала я спокойно. — Учёба, особенно изучение языка, — это не только про большие идеи. Она на 90 % состоит из таких вот «мелочей». Из умения быть внимательным, собранным, из уважения к правилам. За каждым пропущенным знаком стоит невнимательность. А её нужно тренировать, как мышцу. Именно так прививается умение учиться и воспринимать информацию правильно.
Он слушал, слегка насупившись, но уже не спорил. Видимо, эта логика, чёткая и взрослая, до него доходила лучше, чем простое «так надо».
— Ничего страшного, — добавила я ободряюще. — Главное — ты теперь понял, в чём был прокол? Почему здесь нужен мягкий знак?
— Ну… потому что это глагол второго лица, — не очень уверенно сказал он.
— Совершенно верно! — я широко улыбнулась. — Вот видишь, ты уже всё знаешь. Осталось только довести это знание до автоматизма. Чтобы рука сама ставила этот знак, даже если ты думаешь о чём-то другом. А теперь давай сделаем пять таких же предложений, для закрепления.
Он кивнул, уже без прежнего недовольства, и взял ручку.
— Теперь-то да, понял, — пробормотал он, принимаясь писать. И в его тоне уже слышалась не досада, а скорее решимость.
Я откинулась на спинку учительского стула (такой же удобный и дорогой, как всё здесь), наблюдая, как он выводит буквы. Первый барьер был взят. Он принял меня не как надзирателя или слугу, а как специалиста. И это было уже полдела. Теперь оставалось только работать.
Настал второй урок — литература. Демид с неохотой достал учебник.
— Вот, — буркнул он, открывая страницу. — Проходим сказки. Дурацкие.
— Почему же дурацкие? — спросила я, усаживаясь рядом.
— Они для маленьких! — отрезал он, смотря куда-то в сторону.
— Но… ты ведь тоже ребёнок, — осторожно заметила я.
Он резко повернулся ко мне, и в его зелёных глазах вспыхнул не детский, а почти взрослый вызов.
— Я большой!
Я вздохнула. Я это поняла ещё в первый день. Большой не по годам. «Молодой господин». Мамы в этой истории, судя по всему, не было. И сказки… Сказки ему, вероятно, никогда и не читали. Не до того было в этом мире строгих правил, субординации и холодной роскоши. Я сглотнула, чувствуя внезапный приступ нежности к этому маленькому, закованному в доспехи взрослости мальчику.
— Хочешь, я тебе почитаю, а потом вместе ответим на вопросы в конце? — предложила я мягко.
— Я же сказал, я большой! — повторил он, но на этот раз в его голосе прозвучала не уверенность, а скорее… автоматическая фраза. Защита.
— Демид, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Я вот вообще-то тоже большая. Очень большая. И я сказки до сих пор люблю. Они учат добру, дружбе, взаимопомощи. Самому главному — тому, что добро в конце концов побеждает зло.
— А может, зло — не зло вовсе? — вдруг выпалил он, и в его глазах промелькнула та самая, слишком взрослая для его лет, глубина. — Может, в сказках всё выставлено как-то не так? Может, тот, кого называют злым, просто… не такой, как все?
От его вопроса у меня перехватило дыхание. Это был не детский лепет, а почти философский вопрос. Вопрос ребёнка, который, возможно, чувствует себя «не таким» в своём золотом, но холодном мире.
— Знаешь, — начала я осторожно, обдумывая слова. — Злые персонажи…