Он слушал, не отрывая взгляда. Его лицо стало задумчивым.
— То есть… если я злюсь, это не значит, что я злой навсегда?
— Конечно, нет! — я улыбнулась. — Это значит, что ты сейчас чувствуешь злость. И её можно… ну, как в сказке, победить. Обсудить, понять, откуда она взялась. Давай попробуем? Сначала послушаем сказку, а потом подумаем, что там за «зло» и как его победили.
Он медленно кивнул. Не с энтузиазмом, как на русском, а с тихим, осторожным согласием. Я открыла учебник на сказке «Морозко». И начала читать. Читала не как урок, а именно как сказку — с интонацией, с паузами. И видела, как поначалу напряжённые плечи Демида понемногу опускаются, а взгляд из оценивающего становится просто внимающим.
Это был крошечный прорыв. Не в грамматике, а в чём-то гораздо более важном. И я понимала, что помимо плана уроков по русскому, у меня, похоже, появилась новая, не прописанная в договоре задача: вернуть этому «большому» мальчику хотя бы кусочек его детства.
Он сидел, стараясь сохранять внимание, но вдруг неловко прилёг на парту, непроизвольно зевнув. Я улыбнулась. Конечно, он устал. Сначала целый день в той строгой закрытой школе, потом — репетитор. Время было уже 19:30. Его силы были на исходе.
Я присела рядом, не прерывая чтения. Рука, будто сама собой, легла на его спину и начала мягко, ритмично поглаживать. Это был чистейший материнский инстинкт, прорвавшийся сквозь все барьеры «репетитора» и «молодого господина». Пусть у него будет хотя бы этот час. Этот момент, когда ему просто читают, и он может быть просто ребёнком. Не наследником, не учеником, а уставшим мальчиком.
Время текло. 19:50. Я читала уже почти полчаса, а он… тихо сопел, положив голову на сложенные руки. Я убаюкала его. Сказка подошла к концу, но я не останавливала поглаживания, пока не убедилась, что его дыхание стало глубоким и ровным.
Я сидела в полной тишине, нарушаемой лишь его тихим посапыванием. Меня не выгоняли. Наверное, Георгий или Маркус Давидович думали, что я давно ушла. Оставлять его одного в этом огромном, пустом доме, в таком уязвимом состоянии… сердце сжималось. Я не могла.
Пролетел час. 20:30. Я осторожно, чтобы не скрипнул стул, привстала, чтобы наконец собраться. Но он, словно чувствуя уход тепла, тут же вздрогнул и открыл глаза.
— Маша… вы здесь, — прошептал он, сонно и удивлённо.
— Да, Демид. Ты уснул, пока я сказку читала.
— Я просто прилёг… но у тебя голос такой спокойный… я уснул, — сказал он смущённо, потирая глаза. В этот момент он выглядел на все свои восемь лет.
— Ничего страшного, — мягко сказала я. — Сказки детям и читают на ночь, чтобы расслабиться, уснуть. Если ты уснул, значит, твоему организму это очень нужно было. Он сам знает, что ему требуется.
Он молча смотрел на меня, и в его глазах промелькнуло что-то беззащитное и тоскливое.
— Мне… не читали, — очень тихо признался он, опуская голову.
Я сглотнула комок в горле. Эти три слова объясняли так много.
— Хочешь, — осторожно предложила я, — я буду читать тебе в конце каждого урока? Небольшую сказку или рассказ? Как награду за хорошую работу.
В его лице началась внутренняя борьба. Желание кивнуть, сказать «да» боролось с годами вбитой в него установкой: «Я уже большой. Большие мальчики так не делают».
— Не отвечай сейчас, — быстро сказала я, видя эту борьбу. — Просто подумай. Это будет наш маленький секрет. Если захочешь — в следующий раз положи голову на парту, и я начну.
Он кивнул, не глядя на меня, и быстро начал собирать свои вещи в рюкзак, снова надевая маску «большого». Но я видела, как он украдкой вытер тыльной стороной ладони уголок глаза.
— До свидания, Мария Сергеевна, — сказал он уже более собранно, направляясь к двери.
— До свидания, Демид. Хорошо поработали, — ответила я.
Он вышел, а я ещё минуту сидела в пустом классе, слушая, как его шаги затихают в коридоре. Этот урок прошёл не по плану. Мы не разобрали все вопросы из учебника. Но, возможно, мы сделали что-то гораздо более важное. И я с ужасом и волнением думала: а что скажет на это его отец, если узнает?
На глаза, против воли, навернулись слезы. От усталости, от этой нелепой ситуации, от щемящей жалости к мальчику, который не знает, что такое сказка на ночь. Я резко отвернулась, чтобы смахнуть их, но было поздно.
Дверь в класс открылась бесшумно. В проёме стоял Маркус Давидович. Он не стучал. Он просто вошёл, как хозяин, каковым и был. Я поспешно вытерла ладонью щёки, сглотнув ком в горле.
— Маркус Давидович, мы… немного задержались. Извините, я…
— Всё в порядке, — прервал он меня. Его голос был негромким, но заполнил собой всю тишину комнаты. — Я видел.
От этих двух слов мне стало жарко. ВидЕл. Что именно? Как я читала? Как гладила его сына по спине? Как он заснул? Как я потом просто сидела, боясь его разбудить? Сколько он стоял за дверью, наблюдая? Я смутилась до самых кончиков пальцев, чувствуя, как краска заливает лицо.
Он не вошёл дальше, оставаясь в дверном проёме, изучая меня своим непроницаемым зелёным взглядом. В нём не было ни гнева, ни одобрения. Была лишь та самая холодная констатация факта.
— В среду приходите на час раньше, — сказал он после паузы. — Чтобы не засиживаться допоздна. Для Демида такой график предпочтительнее.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Это не было выговором. Это была… корректировка расписания. С учётом новых обстоятельств. Обстоятельств, в которых он застал его спящего сына и репетиторшу, которая нарушила все возможные профессиональные границы, но, кажется, сделала что-то… нужное.
— Хорошо, — наконец выдавила я.
— Георгий проводит вас, — кивнул он и, не сказав больше ни слова, развернулся и ушёл, оставив дверь открытой.
Я стояла, прислушиваясь к удаляющимся шагам. «Я видел». Эти слова эхом отдавались в тишине. Что они значили? Признание? Предупреждение? Или просто нейтральную информацию? Я не знала.
Я спустилась по широкой лестнице, всё ещё чувствуя на себе вес его взгляда и смущение от собственных слёз. Тишина в холле была гулкой, лишь мои каблуки отстукивали чёткий, но нервный ритм по мрамору.
И тут сзади послышались