Тот отлетел к крылу моей машины, ахнув и схватившись за лицо.
— Ещё раз скажеш что то подобное — раскрашу всю физиономию, — произнёс Маркус Давидович тихим, ледяным тоном, в котором не было ни крика, ни злости. Была лишь абсолютная, неоспоримая уверенность в своём праве и в последствиях.
Демид, стоявший рядом, довольно хмыкнул, не скрывая торжества.
А я стояла, зажав рот ладонями, не в силах вымолвить ни слова. От шока, от унижения, которое только что пережила, и от этого дикого, невероятного действия.
Маркус повернулся ко мне. Его лицо было по-прежнему бесстрастным, но в зелёных глазах горел холодный огонь.
— Мария. Садитесь в нашу машину. Георгий отвезёт вас. Ваш автомобиль будет доставлен позже. Это не обсуждается.
Он не спрашивал. Он снова командовал. Но в этот раз его команда звучала не как угроза, а как щит. Я молча кивнула, слишком потрясённая, чтобы возражать, и позволила Георгию, который уже оказался рядом, подвести меня к чёрному внедорожнику.
Последнее, что я видела, садясь в салон — это как Маркус Давидович одним движением подхватывает ликующего Демида на руки, бросает короткий, уничтожающий взгляд на притихшего и потирающего челюсть Костю, и разворачивается, чтобы уйти. Без лишних слов. Дело было сделано.
Я сглотнула ком в горле, садясь в мягкий кожаный салон внедорожника. Мир за тонированными стеклами казался чужим и размытым. Я механически продиктовала Георгию адрес на окраине, который так контрастировал с их миром. Чувствовала себя абсолютно опустошённой, морально высосанной досуха, как выжатый лимон. Вся бравада, всё ледяное спокойствие, с которым я говорила с Костей, рассыпались в прах от одного грязного слова и последующего взрыва насилия, каким бы благородным его мотив ни был.
Дверь открылась, и на сиденье рядом со мной, как маленький ураган, вскарабкался Демид.
— Мария Сергеевна… — начал он, но голос его звучал не так уверенно, как на площадке.
— Всё хорошо, Демид, — я попыталась слабо улыбнуться, но губы не слушались. Просто растянулись в жалкой гримасе.
Я чувствовала на себе тяжёлый, изучающий взгляд. Маркус сел на сиденье напротив, отделённый от нас простором салона. Он не говорил ни слова, но его присутствие ощущалось физически. Он наблюдал. Анализировал. И, казалось, видел всё: дрожь в руках, влажный блеск в глазах, которые я отчаянно старалась удержать сухими.
— Видели, как папа кулаком его? Бам! — Демид не удержался, сделав резкий взмах рукой.
— Демид, — тихо, но так, что в воздухе щёлкнул выключатель, произнёс Маркус.
— Ну, па-а-ап! — заныл мальчик, но отец даже не повысил голоса.
— Не сейчас.
Эти два слова, произнесённые с непреклонной мягкостью, заставили Демида замолчать.
— Мария Сергеевна, вы только не грустите! — вдруг выпалил Демид, поворачиваясь ко мне всем телом.
— Я не грущу, — соврала я, глядя в окно на мелькающие огни.
— У вас глаза грустные, — безжалостно констатировал он детской проницательностью.
Я вздохнула, заставляя себя обернуться к нему.
— Завтра уже всё будет хорошо…
— Обещаете? — его глаза загорелись надеждой.
— Обещаю.
Он улыбнулся, и эта улыбка была лучшим лекарством. Потом его лицо снова стало серьёзным.
— Когда я буду совсем большим, я тоже так буду драться. Буду защищать. Как папа.
От этих слов у меня снова сжалось сердце. Не от страха, а от чего-то щемящего. Этот ребёнок усвоил урок: сила — для защиты.
— Ты будешь умным и сильным, — тихо сказала я. — И, надеюсь, тебе не придётся драться. Лучше всего защищают слова и ум.
Маркус всё это время молчал. Он не проронил ни слова одобрения, не сделал замечания. Он просто был там, массивная, тихая скала в центре бушующего моря моих эмоций. Его молчание было красноречивее любых слов.
— Мария Сергеевна, вы так далеко от нас живёте, — нарушил тишину Демид, выглядывая в окно на знакомые ему только по навигатору спальные районы. — Не погулять…
В его голосе звучала не констатация, а сожаление. Как будто моя далёкая, простая жизнь была для него какой-то экзотической, недоступной страной.
— Да, Демид, — ответила я. — Это другой район.
Машина плавно остановилась у моего подъезда. Георгий вышел, чтобы открыть мне дверь.
— В среду, в пять, мисс Мария, — тихо напомнил он, но в его взгляде сейчас читалось нечто большее, чем просто служебная вежливость. Было уважение. Или, может, просто констатация того, что сегодняшний день окончательно вписал меня в их историю.
— Спасибо, — прошептала я и, не глядя на Маркуса и Демида, вышла.
Я не оборачивалась, пока машина не скрылась за поворотом. Потом поднялась к себе, в тишину и пустоту, и наконец позволила себе расплакаться. От стыда, от гнева, от унижения. И от странной, непонятной благодарности к тому, кто сегодня встал на мою защиту, пусть и таким варварским, но действенным способом. Завтра, как я и обещала Демиду, должно было быть лучше. Но сегодня… сегодня мне нужно было просто пережить эту ночь.
Телефон, лежавший на столе, снова взорвался вибрацией. Не звонки — он, видимо, уже боялся услышать чей-то голос кроме моего. Но сообщения… Сообщения лились потоком, ядовитые, грязные, полные бессильной злобы. Каждое уведомление заставляло меня вздрагивать, как от удара током.
Я взяла телефон дрожащими руками. Последнее сообщение светилось на экране, будто выжженное кислотой:
«Сама-то хороша! Нашла кого побогаче! На машине! Продажная шлюха!»
Слова «продажная шлюха» снова, как в парке, ударили по воздуху. Но теперь не было рядом Маркуса, который мог бы нанести ответный удар. Была только я. И эта тишина. И эти слова, которые он надеялся вогнать мне в самое сердце. Горячая волна стыда и боли сменилась ледяным, кристальным спокойствием. Хватит. Просто хватит.
Я не стала удалять сообщение. Не стала блокировать номер. Я открыла чат и начала печатать. Медленно, чётко, передавая ледяное презрение:
«Константин. Твои слова — отражение твоего ничтожества. Мне жаль тебя. Мне жаль, что ты настолько убог, что меряешь всех деньгами и машинами, потому что сам ничего не стоишь. Ты не мужчина. Ты — жалкая, трусливая мразь, которая бьёт лежачего грязными словами. Наше общение окончено. Если ты напишешь или позвонишь ещё раз, следующее, что ты прочтёшь о себе, будет заявление в полицию о клевете и преследовании. И я обеспечу, чтобы его увидели все на твоей драгоценной кафедре. Отвали. Навсегда.»
Я отправила. И сразу же, не дожидаясь ответа заблокировала номер.
Телефон наконец умолк. Тишина в квартире стала не давящей, а очищающей. Я подошла к окну, глядя на город. Грудь вздымалась