— Противозачаточные? — тихо спросил он уже спустя минуту, глядя в потолок.
— Пью, — так же тихо ответила я.
— Умница, — он поцеловал меня в макушку. — Но впредь буду осторожнее. Сегодня… я потерял голову. Полностью.
Мы лежали в тишине. Никаких объяснений, никаких планов на будущее, никаких разговоров о долгах, Демиде или прошлом. Было только это — влажная кожа, общее тепло, тяжёлое дыхание, возвращающееся к норме, и тихое, зарождающееся чувство, что что-то фундаментально изменилось. Мы пересекли черту. И пути назад, кажется, не было. Но в этой новой, незнакомой территории, в его объятиях, мне было не страшно. Было… правильно.
— В душ, — сказал он, вставая с кровати с той же лёгкой, хищной грацией. Он протянул мне руку.
Я, всё ещё чувствуя его на своей коже и смущаясь этой внезапной наготы и близости после всего, инстинктивно потянула одеяло выше, до подбородка. Я смущённо улыбнулась и сделала движение, чтобы встать, прикрываясь.
Он поднял бровь, изучая меня.
— Ты смущаешься? — спросил он, и в его голосе не было насмешки, только лёгкое, доброе удивление. — После всего?
Я покраснела ещё сильнее, чувствуя себя дурочкой.
— Да, — честно призналась я. — Это… другое.
Он не стал спорить или подтрунивать. Вместо этого он молча развернулся, подошёл к большому шкафу из тёмного дерева и открыл его. Достал оттуда просторную, мягкую футболку тёмно-серого цвета. Вернулся к кровати и, не говоря ни слова, просто натянул её на меня через голову. Ткань была мягкой, пахнущей им — чистым мылом, дорогим порошком и едва уловимым его запахом. Она была огромной на мне, свисала почти до колен.
— Вот, — сказал он просто, как будто решил сложную проблему. — Теперь можно идти.
В этом простом жесте — не дать мне смущаться, не настаивать, а просто решить проблему — было больше нежности, чем в сотне слов. Я улыбнулась, чувствуя, как смущение отступает, сменяясь тёплой благодарностью. Я взяла его протянутую руку и позволила ему поднять себя с кровати. В его огромной футболке я чувствовала себя одновременно защищённой и невероятно близкой к нему.
Он повёл меня в огромную, светлую ванную комнату с дождевым душем. Включил воду, отрегулировал температуру.
— Можешь идти первой. Я подожду, — сказал он, отступая.
Но я, набравшись смелости, схватила его за руку.
— Или… вместе? — прошептала я, снова чувствуя, как краснею, но уже не от стыда, а от предложения новой, ещё большей близости.
Он посмотрел на меня, и в его глазах снова вспыхнул тот самый, знакомый огонь, но на этот раз приглушённый, более тёплый.
— Это… прекрасная идея, — согласился он тихо.
Он стянул с меня футболку и мы вошли под струи воды вместе, смывая с себя следы страсти, пота и остатки старой жизни, чтобы начать новую — чистую, пугающую и невероятно желанную — прямо здесь и сейчас.
Тёплая вода струилась по нашим телам, создавая скользкую, чувственную среду. Он прижал меня к прохладной кафельной стене душевой, и это было уже не как в первый раз — не со спешкой и диким голодом, а с новой, исследующей уверенностью. Его руки скользили по моему телу, покрытому водой и пеной, изучая каждую линию, каждый изгиб, как будто он хотел заново открыть для себя то, что только что так яростно покорил.
Одна его рука крепко сжала мою ягодицу, приподнимая меня, чтобы лучше прижаться, а пальцы другой скользнули по скользкой коже груди, лаская напряжённый сосок, заставляя меня выгибаться навстречу ему. Его губы не находили себе места: они обжигали мою шею горячими поцелуями, перебирались к щеке, к уголку рта, и, наконец, снова нашли мои, в глубоком, влажном поцелуе, в котором смешивались вкус воды и наш собственный, знакомый уже вкус друг друга.
Я стонала прямо в его рот, мои руки впивались ему в мокрые волосы, в мускулы спины, цепляясь за него как за единственную опору в этом водовороте ощущений. И тогда я почувствовала его — его член, уже снова твёрдый и горячий, упёрся мне в живот, скользя по влажной коже, обещая продолжение.
Он оторвался от моих губ, его дыхание было тяжёлым и смешивалось с шумом воды.
— Снова, — прошептал он хрипло, и это было не вопросом, а низким, властным утверждением. Его глаза, полузакрытые от наслаждения, смотрели на меня сквозь струи воды.
Его руки опустились ниже, чтобы поднять меня за бёдра. Я обвила его ногами вокруг талии, чувствуя, как он находит вход и снова, уже более плавно, но с той же неумолимой решимостью, заполняет меня собой. И мы начали двигаться в ритме падающей воды, наши тела скользили друг по другу, наши стоны растворялись в гуле душа, создавая свою собственную, интимную симфонию в этом маленьком, запотевшем мире.
Он приподнимал меня за бёдра сильными, уверенными руками и плавно, но властно насаживал на себя, каждый раз погружаясь всё глубже. От этих размеренных, но неумолимых движений у меня перехватывало дыхание. Я стонала, не в силах сдержаться, и не могла оторвать взгляда от его лица. Его глаза, полузакрытые, были прикованы к моим, в них бушевала буря — страсть, одержимость, что-то почти болезненное в своей интенсивности.
Он целовал мои губы, но это были короткие, прерывистые поцелуи, больше похожие на попытки заглушить мои стоны или впитать их в себя. Я не могла отвечать связно — только стонала ему в рот, захлёбываясь смесью воды, поцелуев и собственного наслаждения.
Потом он ускорился. Ритм стал жёстче, быстрее, почти яростным. Каждый толчок бил точно в цель, зажигая внутри всё новые и новые взрывы. Я не выдержала и вскрикнула, высоко и пронзительно, когда волна оргазма накрыла меня с такой силой, что мир поплыл. Я кончала, чувствуя, как изнутри вырывается поток горячей влаги, обливая его, сжимая его внутри себя пульсирующими, неконтролируемыми спазмами.
Он почувствовал это. Его движения стали ещё более резкими, отчаянными. Он прикусил мою шею — не больно, но достаточно ощутимо, чтобы заявить о своём праве, о своей власти в этот момент. Я застонала от этого смешения боли и невероятного удовольствия, выгибаясь в его руках.
И он ускорился в последний раз. Его тело напряглось, он издал глухой, сдавленный рык прямо у моего уха, и я почувствовала, как его член пульсирует глубоко внутри меня, изливаясь горячими потоками. Он кончал молча, если не считать этого хриплого, животного звука, но каждое содрогание его тела, каждая пульсация внутри меня говорили больше любых слов.
Мы замерли так — прижатые друг