Его лицо озарилось такой яркой, безудержной радостью, что я впервые увидела в нём того мальчика, каким он, наверное, был когда-то. Он снова обнял меня, крепко-крепко, и его губы прижались к моему виску.
— Тогда… добро пожаловать в нашу самую большую авантюру, будущая мисс Белова, — прошептал он. — Без планов. Без таблеток. Только мы, надежда и… много-много терпения. На всё, что будет дальше.
Глава 29
Семья
Демид подскочил, но его объятие было не таким безудержным, как обычно. Он был напряжён, как струна. Его маленькое тело дрожало, а взгляд беспокойно метался от моего лица к лицу отца, будто он ждал одобрения или, наоборот, опасался гнева.
Я тут же присела на корточки перед ним, чтобы быть с ним на одном уровне.
— Демид, что такое? — спросила я тихо, беря его холодные ручки в свои. — Говори, солнышко. Что-то случилось?
Он смущённо опустил взгляд, ковыряя носком тапка ковёр. Потом, набравшись смелости, поднял на меня свои огромные, полные надежды и страха глаза.
— Маша… — он начал и замолчал, сглотнув. — А я… я могу тебя звать… мамой?
Воздух в комнате, казалось, замер. Даже Георгий на мгновение перестал дышать. Я почувствовала, как Маркус застыл у меня за спиной. Его молчание было красноречивее любых слов. Это был вопрос, которого, вероятно ждал и Маркус, и Георгий… И, наверное я. Я видела, как Демид привязался, видела, что привязанность выходит за рамки просто дружбы… И вот он прозвучал. Из уст самого главного участника этой истории.
У меня перехватило горло. Слёзы навернулись на глаза мгновенно, но я не дала им скатиться. Вместо этого я распахнула объятия шире.
— Демид… да, — выдохнула я, и голос мой дрогнул от переполнявших чувств. — Конечно, да. Если ты хочешь. Я буду счастлива.
Я прижала его напряжённое, худенькое тельце к себе так крепко, как только могла, не причиняя боли. Он на секунду замер, а потом его тело обмякло, и он буквально вплавился в меня, уткнувшись лицом мне в шею. Я почувствовала, как его плечи начали мелко-мелко трястись — он плакал. Тихо, беззвучно, по-взрослому.
— Боже, мой мальчик… — прошептала я себе под нос, гладя его по спине и целуя его в макушку. В его вопросе не было детской восторженности. Было серьёзное, выстраданное решение. Признание. Приглашение в самое сокровенное пространство его жизни — в звание «мама». То, чего у него никогда не было по-настоящему.
Я посмотрела через его голову на Маркуса. Он стоял, опустив глаза, и я видела, как сильно дрожит его сжатая в кулак рука. Когда он поднял взгляд, в его глазах я увидела такую смесь боли (за все те годы, когда его сын не мог произнести это слово), гордости и безграничной благодарности ко мне, что мне снова захотелось плакать.
— Мама… — наконец выдохнул Демид, пробуя слово на вкус, прямо у меня в шею. Оно прозвучало тихо, неуверенно, но так чисто и по-настоящему, что сердце сжалось.
— Да, сынок, я здесь, — ответила я, целуя его в висок. — Всегда.
И в этот момент, держа в объятиях этого сложного, ранимого, ставшего теперь моим сына мальчика, чувствуя взгляд моего будущего мужа, я поняла окончательно. Это была не просто помолвка. Это было усыновление. В обе стороны. Они приняли меня в свою семью, а я — их в своё сердце. И все формальности, все кольца в мире не стоили этого одного, тихого, выстраданного слова — «мама», сказанного мне ребёнком, который научил меня любить по-особенному.
Мой сын (Боже, как же странно и правильно это звучало!) притих, прислушиваясь к нашему разговору всем своим существом.
— Маркус… — начала я, и голос снова дрогнул. Я сделала паузу, собираясь с мыслями. Это было важно. Очень важно. — А ты… ты бы мог подготовить документы? Я бы… хотела… — я не стала договаривать, но посмотрела на Демида, потом снова на него.
Он понял мгновенно. Его взгляд, и без того полный эмоций, стал ещё глубже, ещё острее. Он понял, что я прошу не о браке — с этим мы уже определились. Я просила о другом. О самом главном для мальчика, который только что назвал меня мамой. Его глаза заблестели от слёз, которые он, суровый, непоколебимый Маркус Давидович, никогда никому не показывал. Он медленно кивнул, один раз, очень чётко. Его голос, когда он заговорил, был хриплым от сдерживаемых чувств.
— Могу. И… — он перевёл взгляд на Демида, который теперь смотрел на него широко раскрытыми глазами, — я думаю, мы все этого хотим. Чтобы всё было официально. По настоящему.
Демид вырвался из моих объятий и бросился к отцу, обхватив его за ноги.
— Правда, пап? Правда, Маша… мама… будет настоящая? В документах и во всём?
Маркус присел перед ним, положив тяжёлые руки ему на плечи.
— Правда, сын. Самой что ни на есть настоящей. С фамилией. Со всеми правами. И обязанностями, — он добавил со своей обычной, слегка ироничной серьёзностью, но глаза его светились. — Если, конечно, она не передумает после того, как узнает все наши недостатки.
— Не передумаю, — сказала я твёрдо — Ни за что. Никакие недостатки не изменят моего желания и моей любви к вам. Только… наша семья. Официально. Во всех смыслах.
Георгий, стоявший всё это время в почтительной тени, сделал шаг вперёд. На его лице была такая глубокая, неприкрытая радость, что казалось, он вот-вот расплачется сам.
— Позвольте тогда мне… взять на себя первоначальные хлопоты по сбору необходимых бумаг, — сказал он, и его голос звучал непривычно тепло. — Чтобы вы… могли сосредоточиться на более приятных сторонах процесса.
Мы все рассмеялись — нервно, счастливо, облегчённо. Демид прыгал между нами, не зная, кого обнять первым.
И в этот момент, среди смеха и слёз, среди обещаний и планов, я поняла, что кольцо на моём пальце — это только начало. Самое важное решение, самое главное «да» было ещё впереди. И оно касалось не только мужчины, которого я любила, но и мальчика, который доверил мне самое святое — право называться его матерью.
Я легко (ну, почти легко) подхватила Демида, подняв его на руки. Он ахнул от неожиданности, а потом засмеялся — тот самый, чистый, беззаботный детский смех, который стал для меня самой сладкой музыкой.
— Ма-ма… — протянул он, ухватившись за мои плечи, но в его голосе уже не было прежней неуверенности. Теперь это было просто обращение. Самое естественное на свете. — Я же тяжёлый!
Я крепче прижала его к себе.
— А я сильная! — заявила я, делая вид, что