Георгий, сохраняя достоинство, начал раскладывать жаркое по тарелкам. Маркус взял свою порцию, но его внимание было всё ещё приковано ко мне. Он откусил кусочек, потом медленно положил вилку.
— Георгий, это новое блюдо? — спросил он нейтрально.
— Да, господин. Попробовал рецепт с розмарином и красным вином. Считается, что очень сытно и… возбуждает аппетит.
«Возбуждает» — не то слово, подумала я, снова делая маленький глоток чая и незаметно нюхая яблоко.
— Маша сегодня на линейке переутомилась, — сказал Маркус Георгию, но смотрел на меня. — Думаю, ей лучше что-то лёгкое. Может, бульон? Или просто салат.
— Конечно, — тут же согласился Георгий, с пониманием кивая. — Сейчас приготовлю куриный бульон с гренками. Очень лёгкий.
— Спасибо, — выдохнула я с искренним облегчением. — Бульон — отлично.
Маркус продолжал есть своё жаркое, но в его взгляде читалась не просто забота. Была какая-то новая, пристальная внимательность. Та самая, что появлялась у него, когда он анализировал важные данные или заметил что-то, что не вписывалось в привычную картину. И я понимала, что моя странная реакция на запах еды не осталась для него незамеченной. Как и моё внезапное, глубокое засыпание днём. И мой отказ от обеда в пользу яблока.
Он ничего не сказал. Просто наблюдал. А я сидела, сжимая в руке прохладное яблоко, и чувствовала, как по спине бегут мурашки — на этот раз не от тошноты, а от догадки, которая медленно, но верно начинала прорастать где-то глубоко внутри. Догадки, которая была одновременно и пугающей, и… невероятно, до головокружения, возможной.
— Какая вкуснота, Георгий! — прокричал Демид с набитым ртом, размахивая вилкой. — Это лучше пиццы!
Он, воодушевлённый вкусом и желанием поделиться, увидев, что моя тарелка почти пуста, схватил ложку и с энтузиазмом навалил прямо мне под нос целую гору того самого жаркого. Соус, куски мяса, овощи — всё это оказалось в сантиметре от моего лица.
И запах. Тот самый, густой, удушающий, маслянистый запах ударил с новой, сокрушительной силой прямо в носоглотку.
Я побледнела. Буквально. Почувствовала, как вся кровь отливает от лица, оставляя кожу холодной и липкой. Мелкий, холодный пот выступил на лбу и верхней губе. Мир поплыл перед глазами, сузившись до этой тарелки с едой, от которой исходила невыносимая вонь.
Маркус, сидевший напротив, медленно, очень медленно положил свои приборы на стол. Звон ножа о тарелку прозвучал оглушительно в наступившей тишине. Его взгляд был прикован ко мне.
— Мама, ешь! Это вкусно! — не замечая ничего, повторил Демид, натыкивая вилкой в моей тарелке что бы дать мне.
Это было последней каплей. Желудок сжался в тугой, болезненный спазм. Я резко, с глухим стуком отодвинула стул, даже не извинившись, и подскочила. Ноги сами понесли меня прочь от стола, от этого запаха, от любопытных взглядов.
— Пап… — я услышала сзади испуганный, сбитый голос Демида. — Что с мамой?
Я уже не отвечала. Я влетела в гостевой туалет у холла, захлопнула дверь и, обхватив холодный фаянс унитаза, отдалась на волю приступа тошноты. Тело выворачивало судорожно, болезненно, хотя извергать было почти нечего — только чай и кусочки яблока. Слёзы текли ручьём от напряжения и унижения. А в ушах всё ещё стоял этот ужасный запах и звук голоса Демида: «Что с мамой?»
За дверью наступила тишина. Потом я услышала шаги. Не быстрые, не панические. Медленные, тяжёлые, знакомые. Маркус. Он не стал стучать. Просто остановился по ту сторону двери. Я слышала его ровное, чуть напряжённое дыхание.
— Маша, — сказал он тихо, но чётко. — Открой дверь.
Я сполоснула рот холодной водой, снова и снова, пытаясь смыть горький привкус и тот всепроникающий запах. Потом подняла глаза на своё отражение в зеркале. На меня смотрело бледное, почти прозрачное лицо с огромными, красными от слёз и напряжения глазами. Волосы прилипли ко лбу. Я выглядела жалко и… испуганно.
Мои дрожащие пальцы с трудом нашли защёлку. Я открыла дверь.
Он стоял прямо передо мной. Маркус. Его лицо было серьёзным. В зелёных глазах не было упрёка, только глубокая, сосредоточенная тревога и понимание.
Он просто тут же прижал меня к себе. Крепко, закутав в свои объятия так, что я почувствовала тепло и силу его тела, запах его кожи — уже не еды, а его, знакомый и успокаивающий. Я уткнулась лицом в его грудь, и вздохнула.
— Тише, — прошептал он прямо в мои волосы, его рука гладила меня по спине. — Всё хорошо. Всё.
— Прости… — выдохнула я в ткань его рубашки. — Я не… не смогла…
— Не извиняйся. Никогда за это не извиняйся, — его голос звучал твёрдо. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо. — Сколько дней?
Вопрос был задан так прямо, так просто, что я на мгновение растерялась.
— Ч-что?
— Дней, Маша. Тошнота. Усталость. Неприятие запахов. — Он перечислял симптомы тем же тоном, каким, наверное, вёл деловые переговоры. Но в его гладах горел совсем не деловой огонь. — Месячные были?
От этого вопроса у меня внутри всё ёкнуло. Я замерла, глядя на него, пытаясь сообразить. Даты, циклы, больничные, свадьба, суета… В голове пронеслись обрывки календаря. И я поняла. Поняла с леденящей ясностью.
— Нет… — прошептала я. — Они… они должны были быть… ещё 2 недели назад. Я… я не заметила. Всё было так…
Он закрыл глаза на секунду. Когда открыл, в них было столько эмоций, что я не смогла все разобрать: облегчение, ликование, безумная надежда и та же, острая тревога.
— Тест, — сказал он одним словом, уже принимая решение. — Сейчас. Я поеду.
— Маркус, нет… — я схватила его за руку. — Не надо паники. Может, это просто… стресс. После всего…
— После всего, что было, у тебя железные нервы, — парировал он, но его голос дрогнул. — А это… это на что-то другое похоже. Или ты хочешь сказать, что я ошибся? — Он посмотрел на меня, и в его взгляде была мольба. Не о том, чтобы он ошибся. А о том, чтобы он оказался прав.
Я не смогла ответить. Потому что знала. Чувствовала это странное состояние всем своим существом — не как болезнь, а как… новую реальность. Тихую, пугающую, возможную.
В этот момент из столовой донесся робкий голос:
— Пап? Мама? Вы там?
Демид.
Маркус глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Он снова обнял меня, уже более сдержанно.
— Идём. Успокоим сына. А потом… — он не договорил, но я поняла. Потом будет тест. И ответ. На вопрос, который теперь висел между нами, тяжёлый, как гиря, и сладкий, как самый запретный плод. Вопрос о том самом «когда-нибудь», которое,