Он замолчал на секунду, и его смех стих, сменившись тихой, тёплой улыбкой.
— Ну, если я пахну домом, — прошептал он, снова прижимая меня к себе, — то это только потому, что ты в нём есть. Без тебя он пах бы стерильностью и одиночеством. А теперь пахнет… твоими духами с ванилью, клубничным вареньем, мокрой собачьей шерстью и… надеждой.
От этих слов у меня в горле снова встал комок. Он был прав. Запах дома изменился. Он стал сложнее, живее, теплее. И его собственный запах, который я так обожаю, стал для меня теперь синонимом этого тепла, этой безопасности, этой новой жизни.
— Значит, мы друг друга дополняем, — пробормотала я, снова зарываясь носом в его шею. — Как хлеб и мёд.
— Как хлеб и мёд, — повторил он, и в его голосе прозвучало согласие. — Только не вздумай меня сейчас есть. Нам еще забирать нашего «стильного второклассника», а ты выглядишь так, будто готова проспать до завтра.
— Всего лишь часик… — зевнула я, уже снова чувствуя, как тяжелеют веки. Его запах, его тепло, его спокойное дыхание — всё это было самым мощным снотворным на свете.
— Никаких «всего лишь», — он потрепал меня по плечу, но голос его был мягким. — Вставай, соня. Чай выгонит остатки дремоты. А то Демид подумает, что его мама так и проспала весь его важный учебный день.
Я с неохотой оторвалась от него, потянулась и снова зевнула. Но теперь это была уже не усталость от стресса, а приятная, домашняя истома. И пока он шёл на кухню, чтобы распорядиться насчёт чая, я сидела на диване, улыбаясь сама себе. Потому что знала — даже если я усну, он меня разбудит. Вовремя. И, возможно, снова чем-нибудь вкусно пахнущим. Ведь это теперь его обязанность — пахнуть домом. Нашим домом.
— Будешь обедать? — спросил Маркус, уже стоя в дверях гостиной, наблюдая, как я с трудом отдираю себя от дивана. — Григорий что-то лёгкое приготовил.
Я покачала головой. После такого глубокого, неожиданного сна есть совершенно не хотелось. Во рту стоял привкус усталости, и мысли были только об одном.
— Не хочется… — призналась я, окончательно вставая и поправляя помятое платье. — Я только попью чаю, и давай уже поедем. Забирать сына.
Произнести «сына» в таком контексте — «поедем забирать сына» — было по-прежнему ново и сладко. Маркус кивнул, не настаивая. Он понимал это состояние — смесь остаточной слабости после сна и нетерпения.
— Хорошо. Чай уже заваривают. Поедем на моей, — сказал он деловым тоном, уже возвращаясь к роли организатора.
Я фыркнула, но согласилась. Через пять минут я сидела на пассажирском сиденье его большого, плавно идущего автомобиля.
— Волнуешься? — спросил Маркус, не глядя на меня.
— Немного, — призналась я. — Интересно, как он там… Первый день, новая учительница… Хотя, судя по утренней презентации, он со всем справился.
— Справился, — уверенно сказал Маркус. — У него твоя жилка дипломата. И моя… настойчивость. Выживет.
Мы подъехали к школе как раз в тот момент, когда оттуда начали высыпать первые потоки детей. Среди нарядных, но уже слегка помятых за день форм и рюкзаков мы быстро вычислили Демида. Он шёл не один, а с той самой Алисой — девочкой с огненными кудрями. Они о чём-то оживлённо болтали. Демид жестикулировал, явно рассказывая что-то важное. Увидев нашу машину, он что-то сказал Алисе, та засмеялась и помахала ему рукой, а он направился к нам широкой, уверенной походкой.
Лицо его сияло. Не той напряжённой гордостью, что была утром, а живым, детским, счастливым возбуждением. Он открыл дверь и забрался на заднее сиденье.
— Ну что, как первый день? — не выдержала я, обернувшись к нему.
— Классно! — выпалил он, скидывая ранец. — Алла Петровна строгая, но справедливая. Нам дали проект по окружающему миру — сделать макет солнечной системы! И я с Алисой уже договорились делать вместе! И на физ-ре мы выиграли эстафету! И…
Он сыпал впечатлениями, а я смотрела на него и думала, что мой внезапный сон, моя усталость и даже нежелание есть — всё это было ничто по сравнению с этим сиянием в его глазах. Мы забирали не просто ребёнка из школы. Мы забирали нашего сына, который возвращался домой, полный новостей и жизни. И ради этого стоило просыпаться, ехать и слушать его бесконечные, счастливые истории всю дорогу домой. Где нас уже ждал, наверное, тот самый лёгкий обед от Георгия. И вечер, который мы проведём все вместе. Просто так. Потому что теперь мы могли себе это позволить.
Мы вошли в дом, и Демид, ещё не снимая туфли, с грохотом бросил ранец в прихожей и помчался наверх, крича на бегу что-то про макет и краски. Его энергия, казалось, звенела в воздухе.
Георгий, уже дожидавшийся нас в столовой, сделал почтительный жест в сторону накрытого стола.
— Обед подан. Надеюсь, аппетит у всех соответствует потраченным силам.
Мы с Маркусом переглянулись. У меня по-прежнему не было особого желания есть, но отказываться от заботы Георгия было невежливо. Я села за стол, Маркус напротив.
И тут Георгий вернулся из кухни с большим, дымящимся блюдом. Он поставил его в центре стола с лёгким, торжественным стуком. Это было какое-то сложное жаркое — с мясом, луком, морковью, густым, насыщенным соусом. И запах… Запах ударил мне в нос волной — густой, тяжёлый, жирный, с явными нотами специй и жареного лука.
Меня резко, почти физически, передёрнуло. Желудок сжался в неприятный, протестующий комок. Я инстинктивно отпрянула в кресле, чуть не подпрыгнув.
— Маш, всё хорошо? — тут же спросил Маркус, его взгляд стал острым, оценивающим.
— Да, да, — поспешно закивала я, пытаясь взять себя в руки. — Просто… запах резкий. Очень… аппетитный, конечно! — я постаралась улыбнуться Георгию, который смотрел на меня с лёгкой озадаченностью.
Но меня уже начинало слегка мутить. Я сглотнула, чувствуя, как подкатывает тошнота. Мои глаза забегали по столу в поисках спасения. И нашли его — вазочку с яблоками.
Я быстро, почти судорожно, протянула руку и схватила одно — прохладное, гладкое, зелёное. Не глядя ни на кого, я откусила большой кусок. Кисло-сладкий, свежий сок наполнил рот, слегка перебивая тот тяжёлый, мясной дух. Одновременно я незаметно, будто поправляя волосы, поднесла яблоко к носу и глубоко вдохнула его чистый, нейтральный аромат. Стало легче. Тошнота отступила, оставив после себя лёгкую дрожь в коленях.
— Не голодна? — уточнил Маркус, его взгляд не отпускал меня. Он видел больше, чем показывал.
— Немного, — соврала я, делая ещё один