— Маркус! — я притворно надулась. — Это первая моя линейка в школе! Как мамы. Я хотела… постараться для вас. Для него. Чтобы всё было идеально.
Он покачал головой, но в его глазах не было осуждения, только тёплая усмешка. Он подошёл вплотную и, не говоря ни слова, легко подхватил меня на руки. Я вскрикнула от неожиданности, инстинктивно обвив его шею.
— И, судя по всему, перестаралась, — констатировал он, неся меня в гостиную. — Ты стояла, как памятник, два часа.
— Но я же не могла уйти! — оправдывалась я, уже смеясь, пока он опускал меня на мягкий диван. — Все смотрели! И Демид… он так гордо на нас оглядывался.
— Он бы гордился тобой, даже если бы ты была в тапочках и спортивном костюме, — сказал Маркус, устраиваясь рядом и закидывая мои ноги себе на колени. Его большие, тёплые руки обхватили мои ступни и начали медленно, методично разминать. — Ты его мама. Это главное.
От его массажа по ногам разлилась приятная, расслабляющая теплота. Я откинула голову на спинку дивана и закрыла глаза.
— Знаю… — вздохнула я. — Просто… хотелось, чтобы у него всё было «как у людей». С красивой мамой на линейке.
— У него теперь всё есть, — поправил он, его пальцы нашли особенно болезненную точку на своде стопы, и я застонала. — И красивая мама у него уже была, даже когда она сидела с ним в пижаме и разбирала дроби в десять вечера. Сегодня просто… публичное подтверждение.
Он говорил так просто, так уверенно, что все мои переживания по поводу «идеальности» показались смешными. Публичное подтверждение. Да. Сегодня я была не просто Машей в доме Маркуса Давидовича. Я была Марией Беловой. Мамой Демида. И все это видели. И приняли. Даже Алла Петровна с её похлопывающими ресницами.
— Спасибо, — прошептала я, открыв глаза и глядя на него.
— За что? — он приподнял бровь, не прекращая массаж.
— За то, что носишь. И за то, что напоминаешь, что я уже достаточно хороша. Даже без шпилек.
— Особенно без шпилек, — парировал он, и его губы тронула улыбка. — Теперь отдыхай. Пока наш стильный второклассник грызёт гранит науки, у нас есть пара часов тишины. И, я думаю, тебе нужен отдых. Для следующего подвига. Например, для родительского собрания через месяц.
Я застонала уже по-настоящему, и он рассмеялся. Но смех его был тихим, домашним, таким, который звучал только здесь, в наших стенах. И я понимала, что готова на любые линейки, любые собрания и любые каблуки, если в конце дня меня ждёт вот это: диван, его руки на моих уставших ногах и это чувство абсолютной, непоколебимой правильности всего, что случилось. Даже самого безумного.
Я прилегла на диван, подложив под голову декоративную подушку, просто чтобы «на минуточку» закрыть глаза. Тяжесть в ногах, тепло от его рук, тишина и покой — всё это сработало как мощное снотворное. Сознание уплыло почти мгновенно, в сладкую, тёмную пустоту без снов.
Я проснулась от внутреннего толчка — резкого, панического. Сознание пронзила одна мысль: «Демид! Школа! Забрать!»
Я подскочила с дивана так резко, что у меня закружилась голова. Сердце колотилось где-то в горле.
— Маркус! Георгий! Который час⁈ Надо за Демидом! — выпалила я, метаясь взглядом по комнате.
Маркус сидел в том же кресле напротив, с ноутбуком на коленях. Он поднял на меня спокойный взгляд.
— Маш, тише. Ещё час. У них продлёнка сегодня, помнишь? Ты так внезапно уснула… Я тебя не стал будить.
От его спокойного тона паника медленно отступила, уступая место смущению и остаточной слабости. Я опустилась обратно на диван, проводя рукой по лицу.
— Боже… да, я сама не поняла… Устала, видимо, — пробормотала я, чувствуя, как щёки горят. — Извини, что забеспокоила.
Он отложил ноутбук, подошёл и сел рядом, обняв меня за плечи.
— Ничего страшного. Это хороший знак.
— Какой же это хороший знак — вырубиться посреди дня? — фыркнула я, всё ещё чувствуя себя неловко.
— Знак, что ты наконец-то расслабилась. Доверилась. Позволила себе просто устать и не контролировать каждую секунду. Раньше ты бы так не смогла. Даже во сне бы прислушивалась, не пора ли вскакивать по тревоге.
Его слова заставили меня задуматься. Он был прав. Раньше, в первые месяцы здесь, мой сон был чутким, поверхностным. Я просыпалась от каждого шороха, всегда настороже. А сейчас… сейчас я отключилась так глубоко и так доверчиво, как ребёнок. В своём доме. Рядом со своим мужем.
— Наверное… — согласилась я, прислоняясь к его плечу. — Просто… так много всего произошло. Свадьба, документы, школа… Организм, видимо, сдал.
— Организму нужен режим, — деловито сказал Маркус, но в его голосе не было упрёка. — И мы его наладим. А сейчас… — он посмотрел на часы, — у нас есть ещё час тишины. Хочешь чаю? Или просто полежим?
— Давай полежим, — прошептала я, снова устраиваясь поудобнее, на этот раз уже сознательно. Он лёг рядом, и я прижалась к нему, чувствуя ровный ритм его сердца.
И в этой тишине, в этой возможности просто быть уставшей и знать, что тебя не осудят, что о тебе позаботятся, я почувствовала новую, глубокую волну благодарности. Не за кольцо, не за фамилию, не за пышную свадьбу. А за это. За право быть слабой. За право забыть о времени и просто заснуть. За этот прочный, надёжный тыл, который теперь был у меня всегда.
Я уткнулась носом в его шею, в тёплую кожу у ворота футболки. Знакомый запах — сандал, что-то свежее, едва уловимая нотка дорогого мыла и… просто он. Но сегодня этот запах казался мне особенно насыщенным, сладким, успокаивающим.
— М-м-м… как ты вкусно пахнешь… — протянула я, вдыхая глубже.
— Так же, как и всегда, — усмехнулся он, его грудь под моей щекой вибрировала от смеха.
— Не-е-е, — я отстранилась, чтобы посмотреть на него с преувеличенной серьёзностью. — Сегодня прям… особенно вкусно. Как… как тёплый хлеб с мёдом. Или как лес после дождя. Или… — я снова приникла к нему и сделала громкий, шумный вдох, нарочито нюхая, как это делает Демид, когда хочет кого-то развеселить. — Прям вкусно!
Он рассмеялся уже по-настоящему — громко, заразительно, так, что закачались его плечи.
— Ты с ума сошла, леди Белова, — сказал он, обнимая меня крепче и целуя в макушку. — Это от тебя пахнет чем-то вкусным. Скорее всего, от стресса и недосыпа у тебя начались галлюцинации. Или ты просто проголодалась.