И в этот момент, прежде чем кто-либо успел что-то добавить, Демид сделал шаг вперёд. Он выпрямился ещё больше и сказал чётко, громко, так, чтобы слышали окружающие:
— Алла Петровна, а это моя мама. Мария.
Он не сказал «это Маша» или «моя новая мама». Просто — «моя мама». С полным правом.
Эффект был мгновенным. Алла Петровна буквально подскочила, её улыбка на мгновение застыла, а затем стала слишком широкой и неестественной.
— О-о-о! — протянула она, пытаясь восстановить равновесие. — Конечно! Очень приятно, Мария… — она запнулась, не зная отчества.
— Просто Мария, — мягко улыбнулась я, протягивая руку. — Очень приятно познакомиться, Алла Петровна. Демид много о вас рассказывал.
Рукопожатие было коротким, но крепким. Я видела, как учительница быстро перестраивается, пряча своё смущение и разочарование за маской профессионального радушия.
А Маркус, стоявший рядом, издал странный, сдавленный звук. Я мельком взглянула на него. Он стоял, поднеся кулак ко рту, изображая кашель, но его плечи предательски подрагивали, а в глазах стояли слёзы от сдерживаемого смеха. Он ловил мой взгляд, и в нём читалось: «Вот это подача! Молодец, сын!»
Я сама изо всех сил старалась сохранить серьёзное, приветливое выражение лица, но уголки губ предательски дёргались. Этот маленький рыцарь в стильном костюме только что одним предложением поставил всё на свои места. Он не просто представил меня. Он заявил о моём статусе. Защитил от возможных косых взглядов или неуместного любопытства.
— Ну что ж, Демид, — быстро оправившись, сказала Алла Петровна, — пора прощаться с родителями и заходить в класс. У нас сегодня насыщенная программа.
— Да, Алла Петровна, — кивнул Демид. Он обернулся к нам. Сначала обнял Маркуса, потом — меня, крепко и быстро. — Всё будет хорошо, — прошептал он мне на ухо, как бы успокаивая. Потом выпрямился и, не оглядываясь, уверенной походкой направился к школьным дверям, растворяясь в толпе таких же нарядных, но куда менее самоуверенных одноклассников.
Мы с Маркусом остались стоять. Он наконец отпустил свою улыбку, и она озарила всё его лицо.
— Ну что, леди Белова, — сказал он, беря меня под руку. — Кажется, наш сын только что провёл свой первый в этом учебном году и очень важный дипломатический протокол. И блестяще.
— Да, — согласилась я, чувствуя, как на душе становится тепло и спокойно. — Блестяще. Похоже, он усвоил главный урок ещё до начала занятий: семья — это наша крепость. И представлять её нужно с достоинством.
— И с юмором, — добавил Маркус, и мы пошли к машине, оставляя позади шумную школу и ту самую учительницу, которая теперь точно знала: у нового, стильного Демида есть не только влиятельный отец, но и мама. Настоящая. Которая стоит рядом и готова за него горой стоять.
Мы сели в машину, и тишина салона после школьной суматохи казалась особенно сладкой. Я смотрела в окно на удаляющееся здание школы, всё ещё улыбаясь.
— Он весь в тебя, — хихикнула я, поворачиваясь к Маркусу. — Абсолютная копия. Эта серьёзность, эта выправка… Даже галстук так же завязан. Только в миниатюре.
Маркус рассмеялся, завел двигатель. Его смех был довольным, счастливым.
— Да, лицо и манеры — мои, это не отнять. — Он сделал паузу, его взгляд стал серьёзнее. — Но ты… ты уже внесла огромный вклад. В то, что не смог дать я. За все его восемь лет.
Он сказал это тихо, без драмы, просто констатируя факт. И в этом признании не было укора самому себе, а была огромная, глубокая благодарность ко мне.
Я положила свою руку на его, лежащую на ручке КПП.
— Маркус, не говори так. Ты дал ему основу. Фундамент. Свою любовь, свою заботу, свою… железную дисциплину, которая, как оказалось, ему очень даже нужна. Ты построил крепость. — Я сжала его пальцы. — А я… я лишь добавила чуточку женской руки. Растопила лёд на окнах, развесила занавески, научила, что в этой крепости можно не только отдавать приказы, но и смеяться, и играть в «Монополию», и пачкать руки в земле. Ты дал стены. А я наполнила их жизнью. Это совместный проект.
Он слушал, глядя прямо перед собой на дорогу, но я видела, как его челюсть напряглась от сдерживаемых эмоций.
— «Чуточку», — повторил он с лёгкой иронией. — Ты превратила казарму в дом, Мария. И не смей это приуменьшать. Я… я наблюдал за ним сегодня. За этой уверенностью. Это не только моя копия. Это… наш сын. У которого теперь есть всё. И я знаю, чья в этом заслуга.
Он повернулся ко мне на секунду, и в его зелёных глазах было столько любви и признательности, что у меня снова перехватило горло.
— Ну, если уж на то пошло, — сказала я, стараясь говорить шутливо, чтобы не расплакаться, — то сегодня его главный дипломатический трюк — это всё-таки твои гены. Я бы так спокойно не смогла. Я бы, наверное, зарделась и начала что-то лепетать.
— А вот это — уже твоё влияние, — парировал он, снова улыбаясь. — Он научился не стесняться своих чувств. Не скрывать, что у него есть мама, которой он гордится. Раньше он бы просто молча стоял и смотрел в пол. А сегодня… сегодня он заявил о тебе. Как о самом главном своём приобретении. И это, поверь, дорогого стоит.
Он вырулил на большую дорогу, и мы поехали домой. К пустому на несколько часов, но уже такому родному дому, где ждал щенок, банка с клубничным вареньем «первого урожая» и наша общая, только что начавшаяся жизнь. Жизнь, в которой у нас был сын, который носил фамилию отца, но в котором всё больше и больше проявлялись черты нашей с Маркусом общей, сложенной из двух половинок, души. И я знала, что мой «вклад» — это не просто занавески и смех. Это право этого мальчика быть просто ребёнком. Быть любимым просто так. И гордиться своей семьёй — такой, какая она есть: неидеальной, сложной, но насквозь своей. И, судя по сегодняшнему утру, урок этот он усвоил на отлично.
Мы вошли в холл, и тишина дома обрушилась на меня сладкой, успокаивающей волной. Шум школы, музыка, детские голоса — всё это осталось за дверью, превратившись в приглушённый гул в ушах. Первое, что я сделала, прислонившись к стене, — скинула изящные, но невыносимые шпильки, на которых героически простояла всю линейку. Ноги с облегчением заныли, но это была приятная боль.
— Боги, как хорошо… без туфель, — простонала я, растопыривая пальцы ног по прохладному паркету.
Из гостиной донёсся смех Маркуса. Он вышел, уже сняв пиджак и расстегнув воротник рубашки.
— А я